Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Афанасий Мамедов  .  предыдущая публикация  
«Я вырос на блатной Бакинской улице»
Интервью с Афанасием Мамедовым

15.08.2007
Интервью:
Наталья Кочеткова
Известия, 13.04.2004
Досье: Афанасий Мамедов
       Вышла новая книга букеровского финалиста Афанасия Мамедова. Сборник «Слон». Как появились повесть «Хазарский ветер» и роман «Фрау Шрам» и о чем будет следующая книга, Афанасий МАМЕДОВ рассказал корреспонденту «Известий» Наталье КОЧЕТКОВОЙ.

        – Ваши главные герои – Афик Агамалиев из «Хазарского ветра» или Илья Новогрудский из «Фрау Шрам» – это вы сами. Они тоже родом из Баку, Афик работает декоратором, художником-оформителем, Илья учится в Литературном институте... Это что – попытки художественного осмысления прошлого?
        – Это как по Хемингуэю – писать надо о том, что хорошо знаешь, чтобы избежать проколов. И потом, проза задевает читателя только тогда, когда в ней появляется что-то глубоко личное, может быть, с этим связан нынешний бум мемуарной литературы. Я родился в литературной семье, мои дед, отец, дяди – все литераторы. Но половина моей жизни прошла на блатной Бакинской улице, где я чудом не влился в стройные бандитские ряды. Двор у нас был лихой, многих мужчин я видел всего два раза в жизни – так сказать от сидки до сидки. Но после армии перетянула интеллигентская среда, я захотел вернуться туда, потому что считал ее своей, туда, откуда родом. Я начал писать. Мне хотелось передать иную реальность, колорит и экзотику южного города, которые входят в поры и творят твою судьбу, даже если ты отрываешься от того мира. Поскольку я наполовину еврей, а наполовину азербайджанец, два моих героя – это отчасти две мои половинки. Сначала появился Афик Агамалиев, художник-оформитель. А когда у читательской аудитории уже сложилось мнение обо мне как о писателе этнической направленности, я закатил второй шар – появился Илья Новогрудский. Кстати, все началось с того, что я ехал в машине с Александром Иосифовичем Гантманом (директором издательства «БСГ-пресс» и соучредителем «Иностранки»). Машина остановилась на красный свет, и он мне вдруг говорит: «Знаешь, Афанасий, ничего у тебя не получится, пока ты не сменишь фамилию». Я спрашиваю: «Почему?» Он говорит: «Ну что может Мамедов написать? А у отца-то какая фамилия?» Я говорю: «Милькин, а по матери – Новогрудский». Он говорит: «Вот Новогрудский уже вполне «переделкинская» фамилия. Спрашиваю: «Почему?» Отвечает: «А евреи заслужили право писать в России на русском». Так вот с легкой руки Гантмана появился Илья Новогрудский, начинающий писатель.
        – Насколько я понимаю, в романы вошло много реальных историй?
        – Например, мальчик по имени Рамин. В первоначальном варианте он должен был погибнуть. Когда я отнес роман в журнал «Дружба народов», то редактор Леонид Бахнов прямо сказал: «Мне как читателю жалко пацана. Он у тебя получился лучше Нины Верещагиной. Оставь его живым». Я переделал. Потом сам с ним согласился, что лучше, когда мальчик просто попадает в больницу. Ведь как писатель я и так все объяснил и расставил все акценты «высоты». На самом же деле этот мальчик жил в моем дворе и попал в бандитскую среду. Они с напарником ограбили квартиру не кого-нибудь, а чуть ли не прокурора района. И тот, конечно, им впаял на полную. Его посадили. Хороший был мальчик, с такой светлой печалью в глазах. Год тому назад я узнал, что он умер от туберкулеза. Для меня это был мощнейший стресс. Я все думал: не накликал ли эту беду и вообще имеет ли писатель право пользоваться чужой жизнью, именем, судьбой? Вот пример того, как реальная история попадает в роман.
        Некоторые мои соседки по бакинскому двору попали в текст даже с подлинными именами – так легче лепить характер. Как-то приехал ко мне друг детства из Америки, кстати, прототип Марика, прочитал «Свадьбы» и говорит: «Старик, ты же обманываешь людей. Там же все было не так: пистолет забрали не в этой истории, а в другой, этот человек погиб не тогда, а на следующий год». Еще был момент, связанный с Нинкой Верещагиной, мои друзья, особенно те, которые прошли через Литинститут, спрашивали: «Это вот та, рыженькая, с такого-то курса? Знаю, знаю...» А Нина Верещагина – это собирательный образ литинститутских девчонок той поры.
        – Следует ли читателю ждать от вас еще одного романа о возвращении в Баку?
        – Романом «Фрау Шрам» я поставил точку, изжил эту тему внутри себя, ну, может быть, осталось еще на два-три рассказа. Последние тексты в книге «Слон» – «Письмо от Ларисы В.» и «Беднаябеднаябедная Ли» – это начало нового этапа. (Если все сложится, конечно.) Этапа «игровой» литературы, я про себя его окрестил «чужие истории». Свой кармический долг, как мне кажется, я выполнил и могу перейти на другое поле. Потом повтор – это еще и прием. В пьесе основной мотив должен повториться трижды, чтобы зритель осознал его важность. Как в кинематографе «лишний» кадр. В литературе этот прием расширен и доведен до темы – Город, двор, старинная семья с традициями, самая первая барышня... Кстати, форма музыкального произведения тоже вся построена на повторах.
        – Откуда взялись рассказы в книге «Слон» – это эпизоды, которые не вошли в роман?
        – Когда я принимался за «Хазарский ветер», я не обладал необходимыми мне дыханием и свободой владения русским языком, чтобы сесть и прямо с нуля написать большой крепкий роман. Тогда-то я и «изобрел» такой очень хитрый прием: разбил «Ветер» и сделал составным, умышленно не соблюдая никакой хронологии развития событий. Вышла такая мозаика. Про себя я окрестил ее «шебекэ». Шебекэ на тюркском означает витраж. А почему изобрел в кавычках, да потому что этим приемом в русской литературе задолго до меня воспользовался Михаил Лермонтов в «Герое нашего времени». «Хазарский ветер» получился модерновым, многослойным и тоже игровым. Каждый текст – самостоятельная величина, а все вместе – единое целое, роман. Он вышел в издательстве «Текст». Когда его решили переиздавать во «Времени», то я убрал из него последние два текста: я почувствовал, что книга заканчивается раньше.
        Два последних рассказа, включенные в книгу «Слон», это, как я уже говорил, как раз тот этап, который меня сейчас более всего интересует. Последние два рассказы должны были освежить книгу и показать мои намерения. Это уже другая проза. Будет ли она большой, я не знаю – для этого нужно решиться и подвести свою жизнь под следующий роман.
        – Вы как-то сказали, что финал Русского Букера сделал вас знаменитым.
        – Насчет «знаменитого» не помню и вряд ли мог такое сказать. Вот относительно известным, это, пожалуй, ближе к истине. С Букером мне, можно сказать, чрезвычайно повезло. С помощью этой очень престижной премии я и роман издал, и вышел на более широкую читательскую аудиторию. Но если бы я получил тогда премию – на меня бы свалились все мешки с песком, не счесть, сколько бы появилось, мягко говоря, недоброжелателей. Я не был обласкан большими премиями, и как чувствуют себя писатели в полковничьих и генеральских погонах – не знаю. До Букера мне было очень сложно. Я не игрок в литературно-политических раскладах, а быть игроком – очень важно сегодня. Я понимал, что «Фрау Шрам» – моя козырная карта. Но когда роман уже вышел в журнале «Дружба народов», я увидел, что никто, кроме двух уважаемых мною критиков и моего ближайшего окружения, не признал эту карту козырной. Это был сложный момент в моей жизни. Потом случилась очень поучительная история с издательством «Зебра-Е», в котором сначала рассыпался уже набранный роман, а потом и само издательство фантасмагорически исчезло неизвестно куда почти на год и появилось снова в виде милейшего женского голоса в телефонной трубке, когда мой роман уже вошел в шорт-лист Букера. Тогда-то я понял, что переживали (могли переживать) Булгаков или Кржижановский, последний вообще был рекордсмен в этом печальном виде состязаний: кажется, пять или шесть книг рассыпалось. И вдруг после всего этого события завертелись прямехонько в обратном порядке – Букер, очень интеллигентное издательство «Время», звонки читателей, приглашения на литературные вечера... Везде приняли, везде обласкали. Оказалось, что читатель намного продвинутей, чем я думал. Загадка!.. А теперь вот надо писать новые тексты. Настоящий писатель не должен думать о том, как раскладывается весь этот закулисный пасьянс. Служить одновременно и Богу и Мамоне невозможно. Хотя, уже зная «сюжеты» окололитературных игр, не думать об этом очень сложно. Говорят, нужно писать романы, но пока у меня в очередь выстраиваются только рассказы, из тех, что неизвестно как появляются.


  следующая публикация  .  Афанасий Мамедов  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service