Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Шустрые и гадкие
О книгах Алексея Шепелева, Александра Кирильченко и Анатолия Рясова

21.08.2008
Знамя
2004, №10
        Приятно, сидя на завалинке, элегически проборматывать: «Здравствуй, здравствуй, племя молодое, незнакомое», и ждать, когда почтительный юноша почтительно присядет рядом и начнет неторопливый почтительный разговор. Выпрыгнувшее из-за угла пьяное матерящееся существо мы за члена хрестоматийного племени не готовы признать, а между тем это он и есть такой — грязненький и в обносках. Это трое таких вышли на сцену отечественной словесности, оказавшись в 2002 году в шорт-листе премии «Дебют». Год спустя изданы их книжки:

Алексей Шепелев. Echo: Роман. — СПб: Амфора, 2003
Александр Кирильченко. Каникулы military: Роман, рассказы. — СПб: Амфора, 2003
Анатолий Рясов. Три ада. Роман-антипутеводитель. — М.: Издательство Р. Элинина, 2003.


«Мальчики» и «девочки»


Раньше, помню — лес, Бианки…
А теперь че? Лесбиянки?!

Герман Лукомников



        В романе молодого тамбовского — чуть не написалось: волка, но все-таки литератора — Алексея Шепелева смачно, весело и с изрядной долей истерики описан образ жизни героя-рассказчика («Алексея Шепелева») и его друзей, студентов-филологов, поэтов и рок-музыкантов. Образ жизни известно какой: беспробудные пьянки, шатания по улицам в пьяном виде, посещения местного клуба и пьяные танцы. Пьют пиво, какую-то бормотню («Яблочко»), самогонку («сэм»). Пьют много, кричат громко, ругаются матом по-русски и по-английски, провоцируют милицию, любезничают с продавщицами в ларьках и провозглашают: «реальность говно, давай обожремся!». В промежутках между возлияниями читают книги, пишут тексты и размышляют о литературе. Шепелев представил читателям не просто начинающих алкашей, но, в некотором роде, интеллектуальную элиту маргинально-богемного толка. Маргинальность и богемность возводятся в принцип, в основе оного принципа — противостояние миру, радикализм и упоенная игра в собственную гениальность. Ну а гений, естественно, существо неотмирное, нелепое, странное и больное. Культивируемая «странность» освящается опытом великих предшественников, и, например, после описания экстатических танцев, устроенных упившимися тамбовскими гениями в четыре часа утра, следует цитата из воспоминаний Ходасевича о Белом, вытанцовывавшем свое безумие в Берлине. Свет из прошлого прожектором выхватывает картинки настоящего, и вот на них уже не скотство, а онтологическая тоска.
        Главный гений для Шепелева с компанией — Достоевский. Тут начитанными молодыми людьми вспоминается легенда о «ставрогинском грехе» и отбрасывает тень на вторую сюжетную линию романа, композицию которого в редакционной аннотации остроумно сравнили с лентой Мебиуса: «две сюжетные линии — «мальчиков» и «девочек» — переплетаются, перетекают друг друга, но не пересекаются». Девочки — пятнадцати-семнадцатилетние юницы, лесбиянки, садо-мазохистки, и, прочерчивая эту вторую сюжетную линию, Шепелев балансирует на грани, а потом грань пересекает. И если быт «мальчиков» дан почти документально (так оно и было, так оно и есть — как будто твердит автор), то сценки с девочками-извращеночками суть воспаленные фантазии. С глумливой ухмылкой Шепелев объясняет: вот, мол, чем занимаются школьницы, когда мамы нет дома — сначала читают неприличные газетки, затем смотрят порнуху по видео, а там и того круче и гаже. Здесь перверсия — оборотная сторона массовой культуры, ее изнанка: если будете, дети, слушать Борю Моисеева и Филиппа Киркорова, плохо вам, дети, будет. Чуть ли не проповедь.
        Роман о лесбиянках неизбежно заставляет вспомнить «Тридцатую любовь Марины» Владимира Сорокина. Очевидно, что Шепелев Сорокина перепевает, одновременно пародируя. «Echo» вообще постсорокинский текст, текст писателя, Сорокина прочитавшего и Сорокина учитывающего, но, судя по всему, воспринявшего несколько облегченно. Другой роман «после Сорокина» — эпопея Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна «Мифогенная любовь каст», но если Ануфриев и Пепперштейн преодолевают Сорокина-концептуалиста, давным-давно запретившего писать романы, то у Шепелева задача гораздо скромнее — Сорокина перестебать. Что он и делает, приближаясь к полному бреду: героиню «Echo» Ксюшу совратила и развратила в возрасте четырех лет пятилетняя подружка, что привело к появлению у нее всевозможных комплексов, включая тягу к анальному сексу и общественным сортирам. Пух и перья заодно летят и от психоанализа.
        Шепелев издевается. Надо всеми и надо всем. Но по природе своей он лирик, остро переживающий свое существование в темном и враждебном мире. В доказательство — цитата: «Мы стоим в самой желтизне, бледные, закуриваем — кажется, что дальше только черный мрак, и некуда идти, и в городе вообще никого нет, и не к кому идти; порыв ветра тащит по земле всякий мелкий мусор и большой комок газет, прямо на нас, на свет, и кажется, что это перекати-поле из вестерна, в котором показывают город-призрак…». Если бы лирика у Шепелева соединилась в одно целое со вселенским стебом, роман бы приобрел иное качество, оказался бы на качественно ином уровне. Порой создается впечатление, что Алексей Шепелев еще не решил, станцевать ли ему цыганочку с выходом, эпатировать публику или рвануть на груди рубаху, задыхаясь от невозможности и боли, но и так «Echo» — явление отрадное. Не в последнюю очередь потому, что Шепелев претендует на вакантное в отечественной прозе место — место радикального маргинала, а эстетически вменяемые радикалы нам нужны, чтобы не превратилось озеро в болото, не затянулось ряской. Причем, в отличие от других претендентов, он, кажется, понимает, что «проклятый поэт» сегодня фигура, принадлежащая ненавистной массовой культуре, и поэтому именно играет в неприкаянную гениальность. Вероятно, это одна из причин двойственного впечатления, оставляемого романом, поскольку, повторю, по природе своей Шепелев лирик.
        Несколько слов о рассказах вошедших в книгу помимо романа. В них те же темы, что и в «Echo», но, чаще всего, данные, так сказать, дистиллированно, без примесей, и когда в рассказе «Ящерицы» появляются знакомые нам лесбиянки-садистки (только почему-то английские), интерес к ним объясняется в точности по Достоевскому, прочитанному Свидригайловым или Карамазовым-отцом: «Что может быть красивее перекошенной души? <…> Да это же неинтересно, когда с совершенной душенькой, и кажется нам, что выше нас, ан нет — просто совпадение, безделушка, шутка, а вот перекос в душе и совершенство в теле — это высшее, что может дать человек». А рассказ «Моно-Новый год в мультимедийной квартире» — рассказ лирический, рассказ об одиночестве человека. Закрывает же книгу самый странный текст, «Черти на трассе», весь построенный на штампах, и одновременно неожиданно проникновенный. Возможно, в нем Алексей Шепелев достиг единства игры и серьеза, пафоса и имитации пафоса, абсурда и реализма.

Путешествие за речку


        Луи-Фердинанд Селин искренне, от всего сердца презирал человечество — пройдя весь мир до края ночи, он убедился в ничтожестве человека. Мизантропия Селина притягательна, потому что честна в своей безысходности, но как литератор Селин предложил очень простой путь — путь отрицания. Прочтя Селина, уже не нужно искать никаких особых оснований для своего «нет!» миру; все сказано, все определено. Роман Александра Кирильченко — это и есть результат увлеченного чтения Селина, приложенный к конкретным обстоятельствам. Конкретные обстоятельства таковы: герой, Саша Ермаков, получает повестку из военкомата, в армию, понятное дело, идти не хочет и мечется, мечется, попадая во всевозможные странные и опасные ситуации. Он передвигается от пункта к пункту в полуфантастическом-полуреальном пространстве («Наше путешествие целиком выдумано, и в этом его сила»), и жанр воображаемого путешествия позаимствован как раз у Селина. С мизантропией тоже все в полном порядке, Кирильченко с нажимом формулирует: «весь мир — один глобализованный сортир»; «перманентно депрессивное солнце поднялось над горизонтом»; «в сущности, большинство людей уродливы, и не столь важно, внешне или внутренне»; «Умеешь выжить — с тебя довольно, вот и вся мораль информационного общества»… Ермаков (сам Кирильченко, авторской позиции, отличной от позиции героя, в романе нет) отрицает общество, отрицает государство, отрицает социум — он ощущает себя под прессом унификации, в ловушке: «беспредел правового государства в том и состоит — как только рождаешься, так сразу же попадаешь туда, где тебя стригут под одну гребенку». Необходимость каждое утро вставать, куда-то идти и что-то делать вызывает у него приступы неудержимой рвоты (привет Сартру!).
        Все вполне ужасно, отвратительно и безнадежно, но выход из тупика обнаруживается — это социальная смерть: спасаясь от призыва, Саша Ермаков уезжает в Тверь, на берега Волги, а вернувшись в Москву, узнает, что его считают геройски погибшим в Чечне, о чем свидетельствуют и соответствующие документы. Официальное исчезновение открывает Ермакову путь к свободе и счастью, опять в Тверь, на Волгу, к девушке Тане. Селин был реалистичнее и подобного не писал.
        Другой источник вдохновения Александра Кирильченко — «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Собственно говоря, «Каникулы military» мог бы написать Холден Колфилд, живи он в начале XXI века в Москве. Подростковый нигилизм пронизывает этот текст от первой страницы до последней. Неприятие мира взрослых с его фальшью и лицемерием, помноженное на инфантилизм и принципиальную маргинальность, — формула сознания Ермакова. Выпрыгнуть за пределы очерченного круга Кирильченко не в состоянии. Любопытно, что и язык романа во многом сформирован стилем русского перевода «Над пропастью во ржи». Рита Райт-Ковалева, повлиявшая на молодежную прозу 60-х, продолжает влиять и на сегодняшних авторов, но, конечно, русский устный, обильно используемый Кирильченко, достижение современное, вероятно, в данном случае, как и описания пьянок и похмелий, идущее от модного у нас Чарльза Буковски.
        Кроме романа в книгу вошло несколько рассказов, сказать о которых нечего. Стоит лишь отметить присутствие в них громогласно вопиющих стилистических крокодилов. Нельзя же писать об уличной лоточнице, убирающей товар: «но та уже давно, с момента его первого подхода, начала сборку», и нельзя, даже иронически, писать: «ввалилось несколько молодежи»! Но это претензии не столько к Кирильченко (со всяким бывает), сколько к его редакторам и издателям.

Из ада в ад


Пятьсот песен, и нечего петь;
Небо обращается в запертую клеть.

БГ


        Люди одного поколения очень часто читают одни и те же книги, смотрят одни и те же фильмы, слушают одну и ту же музыку. Их взгляды совпадают, их реакции однотипны, их вкусы близки. Александр Кирильченко и победитель «Дебюта» 2002 года Анатолий Рясов принадлежат, естественно, к одному поколению, и потому неудивительно, что протагонисты их романов — психологические двойники. Все, что было сказано о герое Кирильченко Саше Ермакове, относится и к главному персонажу романа Рясова Виктору, но отрицание — отрицание у Рясова выглядит гораздо более страстно и более фундаментально. Подобно Маяковскому периода «Облака в штанах» он выкрикивает свое «долой»: долой вашу власть! долой вашего бога! долой ваш мир, с его порядком, с его иерархией и пошлым здравым смыслом! Нигилизм героя Анатолий Рясов обосновывает философски: Виктор анархист и крайний индивидуалист, последователь Бакунина и Штирнера; обосновывает биографически: в детстве Виктора бросила мать-алкоголичка, он воспитывался у родственников и вырос отщепенцем. В романе вообще много философии и психологии, много цитат, много аллюзий, Рясов писатель начитанный и эрудированный, но беда в том, что, в принципе, никого не интересуют его глубокие мысли и тонкие чувства, а интересует, как эти чувства и мысли выражены, в какой форме, какими словами.
        Фабула романа проста: Виктор в компании мелких бизнесменов-торгашей-предпринимателей приезжает в Каир, из Каира отправляется в Александрию, оттуда — в Ливию и завершает поездку в Стамбуле. Он посещает три страны, представляющиеся ему тремя образами ада, тремя вариантами страны мертвых, потому что ад, ад одиночества он несет в своей душе, отравленной смертью. Мучаясь от душевных язв, он потребляет литрами горячительные напитки, развлекается с юными арабками и презирает окружающее многонациональное быдло. Роман построен путем наложения трех ка’лек: реальной поездки по восточным странам, путешествия Виктора в пространстве собственной души и пересказа эпизодов из египетской и римской мифологий. Три слоя просвечивают сквозь друг друга, три ада сочетаются друг с другом. Возможно, текст должен был бы завершиться возрождением героя, которому 33 года, но ничего не происходит, одиночество нигилиста вечно. Хотя нелишне напомнить, что великовозрастный путешественник, по сути — подросток, все тот же Холден Колфилд, хотя и изрядно образованный.
        Книга Рясова имеет подзаголовок — роман-антипутеводитель, отсылающий к роману Роберта Ирвина «Арабский кошмар», начинающийся с признания рассказчика, что он хотел бы написать путеводитель в форме романа (или роман в форме путеводителя), но Рясов отвергает восточную экзотику как ложную и фальшивую, как форму обмана, и поэтому «Три ада» — антипутеводитель. При этом роман густ, плотен, многословен, перенасыщен именно описаниями и рассуждениями. В первой, египетской части читатель вязнет, как в болоте, почти не может продвигаться вперед. Вдобавок к этому Рясов злоупотребляет словесными конструкциями типа «зловещий смех безжалостного зноя» или еще круче: «скрипящие клыками стаи шакалов нравственности». Он явно считает их конструкциями барочными, а предъявлять барокко претензии в дурновкусии глупо, но понять смысл присутствия в тексте этих напыщенно-манерных словес, то и дело диссонирующих с основным тоном романа, представляется затруднительным. Можно предположить, что автор таким образом хотел дополнительно взвинтить эмоциональную атмосферу романа, но подобная нарочитость вызывает раздражение.
        В целом сочинение Рясова написано неровно, резкие и пронзительные страницы в нем соседствуют с непереработанной словесной массой. Автор не смог распорядиться своей силой и познаниями. И здесь хочется вернуться к тому, что эстетическая вменяемость в сочетании с оригинальностью — залог успеха, а из трех наших радикалов-нигилистов эти качества есть только у Алексея Шепелева. Ученик Сергея Бирюкова, причастный к деятельности Академии Зауми, он учитывает в своем романе и традиции западноевропейского авангарда, и уроки авангарда русского, и особенности сегодняшней ситуации, но Шепелева подстерегает опасность заиграться, перегнуть палку, переборщить с эпатажем, и лишь будущее покажет, по какому пути он пойдет.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service