Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
«Там, где выдох «нет» во вдох «иди!» переходит...»
Рецензия на книгу Андрея Таврова «Самурай»

16.10.2009
Андрей Тавров. Самурай: Поэма. — М.: АРГО-РИСК; Тверь: KOLONNA Publications, 2006.


            И трамвай по Пресне бежит. Эней выдыхает на лед
            самого себя, словно приступом стену берут
            ледяного дворца, и, протаяв насквозь, идет
            за холмы, за сады — что ни сердца удар, Эней,
            начинаясь из легких, пружиня в ногах звездой.

        Это единая книга, поэма, тема которой — путь. Потому и герой зовется порой самураем — воином, которому путь дороже жизни. Путь духовного движения в пространстве планет и звезд, а скорее — их символов. Так шел Данте — от Земли до Перводвигателя. Теперь Данте не ведомый, а ведущий, и пейзаж не средневековый. «Данте// ждет нас с тобой у бистро средь алюминиевых аэропланов и кипарисов». Другой спутник Таврова, ни разу не названный, но, несомненно, присутствующий — Томас Стернс Элиот, его «Квартеты».
        Пространство пути чрезвычайно многообразно. Словарь Таврова — от волн древнекритского Кносса до трамвая. Белый стих с внезапно вспыхивающими рифмами, гибкий ритм строки, изменяющийся от двух- до девятистопного. Пространство мифа — где сосуществуют времена? Пространство справедливости, самотождественности. И пространство усилий. Как встретить себя? Кто между мной и мной? «Как выглядит слепок с мира, что между нами стоит — // тобой и тобой, кто в этой паузе гость, запекшийся шлак?» Как суметь остаться собой? «Выйдя из себя человеком,// как вернуться не черепом, не коршуном, не перроном,// не галкой крови, не белым снегом?» Наверное, только стремясь не просто сохранить, но приумножить. Свет «из ниоткуда идет, вынимает из тазовой кости два яблока». Всякое творение — свет, и всякое творение — в конечном счете из ничего. Тавров стремится передать энергию творчества, что возможно не разговором о нем, а воссозданием его на глазах читающего, в сложности языка, где слова встречаются со словами и с жизнью. «Довелось же слепиться из дыма — в один глоток// с движеньем губ и гортани — в один комок,// закатавшись в слово и в плоть, или в свет и жизнь…»
        Стих — хороший инструмент, так как дает возможность создать многозначное сплетение смыслов. «Привязанный сам к себе, как к мачте, повязкой на лбу». Такую повязку надевал идущий в бой самурай — но это и Одиссей, привязанный против пения сирен. Пространство пути — это и пространство речи, вечного слова. «Одиночный стук полых стволов под утренним бризом.// Нет этих стволов вне слова, и нет слова вне них». Речь поддерживает вИдение и видЕние. Но Тавров не замкнут в словах. «Страницей зажат лепесток, а не в букве речь». Мир полон индивидуальностей-предметов, они связаны, порой в родстве находится очень далекое. «И бабочка, как лапа тигра,// шуршит и шарит в тишине по занавескам». В мир символов внезапно входит реальный человек. «В целлофане лучей// стоишь ты в шортах, Девятинский дрожит переулок». Вот современная Беатриче, многообразны ее облики и взаимоотношения с ней. «Я был твой лабиринт. Ты была как песок за рекой».
        Герой Таврова движется через ужасы истории. «Святослав Иванович свирепствовал, как Батый, — // жег, сажал на кол русских младенцев и жен, при этом был весел». Но он знает, что рядом Андрей Рублев пишет «Шествие праведных в Рай». В книге несколько раз упоминается крестовый поход детей — бессмысленное и обреченное средневековое движение. Но мир держится — осмысленностью (собственно, путь — во многом и есть ее поиск), многообразием, связями. Мир складывается взаимообусловленностью предметов, событий. «Но жизнь и смерть, и утренняя роща — // это и есть пространство, в котором // возможно пространство, в котором они возможны». Воробушек Катулла и поляк из Катыни — выкуп друг другу. Смерть в этом мире тоже находит свое место. «Что может быть искренней смерти — жаворонок, облака?» Человек дарит себя — и от него не убывает при этом. «Яблоко осталось где было, как узел». Предмет растет из взглядов на него. «В каждом летящем жуке собраны те, кто его видел».
        Путь, о котором говорит Тавров, возможен только для личности (и лицо — не данность, а проблема, его еще надо вытянуть). Но, обретая индивидуальность, человек ощущает себя изгнанником. Изгнание — как у Данте — горько, но именно оно дает возможность видеть не борющиеся партии Черных и Белых, а небо. Человек ищет опору, находит ее в традиции. «Мы лишь восстанавливаем имена. На них нарастаем, как кристаллы на ветку». Но и там есть риск потери себя. «В любом пузырьке — Венера, зеркало, локоть, лоскут батиста// поднимаются к айсбергу в небе…» Все смешивается. Набор связей порой превращает персонажа в марионетку. «Из подмышки тянется нитей пучок, из-за плеч — // еще один». Герой Таврова, может быть, слишком тяготеет к «мы», попадает порой в мир без неожиданности, слишком статический («Его с той стороны растворял безымянный свет».)
        Характерно противоречие между стремлением к безличной речи — и чрезвычайно личным языком Таврова. «То, что я говорю, говорю не я,// может быть, это ветер говорит, другие голоса, другой самурай». Так ли это? Но герой знает, что невозможно не быть в противоречиях и на различных путях одновременно. «Не может лодка не плыть одновременно в четыре стороны времени и пространства». Наверное, индивидуальность спасается содержащейся в ней множественностью. Увлечение утопией, идеализация («совершенней искренности она») — тоже опасности пути, самурай не прячет себя, его опыт открыт и в успехах, и в неудачах.
        Т.С.Элиот получил за «Квартеты» Нобелевскую премию. В России философскую (не поучающую; не рассуждающую) поэзию пока, к сожалению, почти не замечают. Но для самурая это не имеет значения, он продолжает идти. Продолжает исследовать небо внутри человека. «Небеса свернулись, но стоят в сетчатке, в сети,// приклеены к глазу-моллюску, как жадный жемчуг». Это трудный опыт самообоснования. «Как крот, из себя вынимаешь землю себя.// Идешь сквозь стекло, чтоб однажды с собой совпасть». Вещь, событие, человек могут быть только собой — а могут разомкнуться в мир. Превратиться, оставаясь в то же время собой. Творить.

            Так дыханью можно стать
            лишь вдохом или выдохом. Еще: —
            трамваем на Покровке, чашкой кофе,
            драконом локона, единорогом века,
            ресницами, что сжаты горячо
            в моллюска, в лебедя, в беду и в люстру снега.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service