Над схваткой
Яна Токарева трактует стихотворение Льва Лосева о «деконструкторах в масках Шиша и Псоя»

Яна Токарева
Критическая Масса
2005, №1
        Поводом к написанию этого эссе послужила публикация в журнале «Критическая Масса» #4 за 2004 год рецензий Шиша Брянского и Псоя Короленко на книгу стихов Льва Лосева «Как я сказал» с эпиграфом от редакции, представляющим собой урезанное на четверостишие стихотворение рецензируемого автора «По Баратынскому». На мой взгляд, такое избирательное цитирование может привести к ряду недоразумений. У читателя возникает соблазн восприятия цитируемого текста как прямой авторской речи, тогда как композиция стихотворения в целом дает все основания полагать, что здесь мы имеем дело с несобственно прямой речью персонажа, что я и попытаюсь показать.

        ПО БАРАТЫНСКОМУ

        Версты, белая стая да черный бокал,
        аониды да желтая кофта.
        Если правду сказать, от стихов я устал,
        может, больше не надо стихов-то?

        Крылышкуя, кощунствуя, рукосуя,
        наживаясь на нашем несчастье,
        деконструкторы в масках Шиша и Псоя
        разбирают стихи на запчасти

        (и последний поэт, наблюдая орду,
        под поэзией русской проводит черту
        ржавой бритвой на тонком запястье).

        Перечисление, с которого начинается стихотворение, можно воспринять просто как набор реалий и названий, ассоциирующихся с авторами Серебряного века, и иллюстрирующих преизбыток наличных стихов, к которым не следует добавлять новых:

        Цветаева, Ахматова да Пастернак
        Мандельштам да Маяковский.

        Стоит, однако, отметить, что Пастернак здесь процитирован в ранней футуристической своей ипостаси, поэтому в каждой из первых строк возникает противопоставление авторов, перечисленных до и после союза «да». Речь идет о двух возможных путях преодоления кризиса символизма: с одной стороны, непосредственно поэтическое творчество, с другой — теоретические опровержения и эпатирующие эксперименты футуристов.
        Можно сказать, что следующие две строки снимают эту оппозицию, кратко формулируя кризис модернизма и известный постмодернистский посыл: стихов больше писать не надо. Однако далее опять возникает оппозиция двух возможных способов творческого поведения в условиях нового кризиса, причем легко видеть, что орда в лице Шиша и Псоя, «крылышкуя» (Хлебников), наследует футуристам, да и «последнему» поэту, к сожалению, нет недостатка в образцах для самоотождествления.
        На чьей стороне Лосев?
        Вероятно, не случайно перечисление классиков начинается и заканчивается Цветаевой и Маяковским: похоже, обе стратегии самоубийственны.
        Обратимся к Баратынскому.
        В программном стихотворении 1835 года «Последний поэт» возникает конфликт между поэтом-романтиком и прагматичным обществом. Накал этого конфликта тем сильнее, что автор, попеременно вставая на обе позиции, не стесняется в выражениях: «в сердцах корысть и общая мечта // час от часу насущным и полезным // отчетливей, бесстыдней занята» — это точка зрения поэта, но с точки зрения его оппонентов, поэзия — «ребяческие сны». Очевидна, однако, и дистанция автора от противостоящих сторон: самим фактом написания стихотворения он противопоставляет себя хладному свету, однако плагиаторское жизне(?)творчество последнего поэта не вызывает у него большой симпатии. Симптоматично, что, перенимая в предпоследней строфе риторику романтика, он как бы вместе с ним впадает в банальность — обратим внимание на беспомощные рифмы:

        Где погребла любовница Фаона
        Отверженной любви несчастный жар,
        Там погребет питомец Аполлона
        Свои мечты, свой бесполезный дар!

(особенно по контрасту с мастерством собственно авторской речи:

        Суровый смех ему ответом; персты
        Он на струнах своих остановил,
        Сомкнул уста, вещать полуотверсты,
        Но гордыя главы не преклонил...)

        Очевидно также, что сам факт существования стихотворения о последнем поэте заставляет забрать эпитет «последний» в кавычки (по принципу «рок-н-ролл мертв»).
        Эти структурные особенности сохранены и в лосевском римейке «Последнего поэта», причем сомнение в итоговости подводимой черты здесь подчеркивается еще и количеством предшествующих итераций сюжета. Декадентское «тонкое запястье» едва ли принадлежит боящемуся зеркал лирическому герою книги «Как я сказал». То, что обвинения деконструкторов в «кощунстве» исходят из уст персонажа, а не автора, понятно любому, кто мало-мальски знаком с творчеством Льва Лосева. «Наживаясь на нашем несчастье» — тоже чересчур сильный штамп, чтобы быть прямым авторским высказыванием. Не исключено, кстати, что это цитата из Боккаччо:
        «А вот что является нашему взору, стоит нам выйти из церкви: взад-вперед ходят люди и перетаскивают мертвых и больных; преступники, по закону приговоренные к изгнанию, бесчинствуют, попирая закон, ибо они отлично знают, что исполнители такового или мертвы, или больны; так называемые похоронщики, эти отбросы общества, наживающиеся на нашем несчастье, всюду разъезжают и расхаживают, одним своим видом терзая нам душу, и в непристойных песнях глумятся над нашим горем. Мы только и слышим: «Такие-то умерли», «Те-то и те-то умирают», — и если бы было кому плакать, мы всюду слышали бы жалобный плач».
        И к слову о жалобном плаче. «Аониды» в обыденном читательском сознании ассоциируются в первую очередь с анекдотом о Мандельштаме, боявшемся их рыдания, но не знавшем точно, кто это такие и умеют ли они рыдать. Баратынский лучше помнил греческую мифологию. Полузабытой цитате из его стихотворения 1843 года, видимо, и обязано своим возникновением соответствующее темное место у Мандельштама:

        Когда твой голос, о поэт,
        Смерть в высших звуках остановит,
        Когда тебя во цвете лет
        Нетерпеливый рок уловит, —

        Кого закат могучих дней
        Во глубине сердечной тронет
        Кто в отзыв гибели твоей
        Стесненной грудию восстонет,

        И тихий гроб твой посетит,
        И, над умолкшей Аонидой
        Рыдая, пепел твой почтит
        Нелицемерной панихидой?

        Никто! — но сложится певцу
        Канон намеднишним Зоилом,
        Уже кадящим мертвецу,
        Чтобы живых задеть кадилом.

        Есть большой соблазн воспринять это стихотворение, хронологически более позднее, чем «Последний поэт», как его возможное сюжетное развитие. В любом случае, рассматривая текст Лосева «По Баратынскому», вряд ли допустимо обойти вниманием это стихотворение Баратынского, написанное также на тему смерти поэта. За аналогиями из современности далеко ходить не нужно: многие помнят, какую биографию сделали нашему Рыжему, «мальчику, который прожил чужую судьбу и своей смертью подарил какому-то количеству людей иллюзию, что они существуют, а также предоставил им возможность манипулировать собой, и делать это порой с какими-то гнусными идеологическими намерениями» (Кирилл Медведев).
        Мне представляется ошибочным однозначное зачисление поэта Льва Лосева в ряды подобных людей. Косвенным подтверждением этого может служить еще и тот факт, что непосредственно в следующем стихотворении книги «Как я сказал», находящемся на том же развороте, речь идет о совписовских манипуляциях, и автор отождествляет себя с питерской «неокубофутуристической« оппозицией официозу.






Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service