Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Кому бы Сорокин Нобелевскую премию дал...
Владимир Сорокин отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

13.07.2008
Топос, 11.03.2005
        Часть первая

        — Вы читали дискуссию, которую возникла в «Топосе» по поводу вашего последнего романа?
        —
Видел, да.
        — Какое впечатление она у вас оставила?
        —
Просто переписка Белинского с Добролюбовым. Очень русские люди — воспринимают литературу как сознательную исповедь автора, академический трактат о бытии. Для меня же «Лед» — всего лишь одна из интуитивных попыток взглянуть на нас с необычной стороны.
        — И Иванов, ваш бывший издатель, и Захаров, издатель нынешний, в один голос сказали, что от нового романа «Путь Бро» следует ждать какого-то нового «Сорокина». Авангардный период «бури и натиска» в вашем творчестве, связанный с концептуализмом и революционным издательством «Ad marginem» закончился и переход в издательство «Захаров» это не механическая смена издателя, но начало нового Сорокина — буржуазного и респектабельного. Оба они наговорили много душевных слов...
        — Ага, особенно Саша Иванов...
        — Саша был предельно корректен...
        — Но про буржуазность это революционно настроенный Саша сказал?
        — Оба ваши издателя сказали примерно одно и тоже.
        — Да что они, марксисты, что ли? Я всегда ненавидел марксистскую классификацию человечества по социальной принадлежности. Но если кому-то хочется считать меня буржуазным художником — пожалуйста, я не против. Я думаю, что мой образ жизни никак не связан с переходом от «Ad marginem» к «Захарову». Это, скорее, связано с тем, что уже «Лед» не был книгой издательства «Ad marginem». Уже она выпадала из их общего контекста. Поле деятельности этого издательства — диалектика, а я всё больше и больше тяготею к метафизике. «Лёд» — метафизический роман. Поэтому для него и понадобился сугубо новый контекст. Это, во-первых, а, во-вторых, мне надоела постоянная ориентация Саши Иванова на скандал.
        — В данном случае, я бы ставил здесь акцент не на слове «буржуазный», а на слове «новый».
        — Имея ввиду новую буржуазность?
        — Имея ввиду нового Сорокина. Какашек никто не ест, мата минимум...
        — И практически нет секса.
        — Да. Но с сексом в ваших книжках всегда было не очень...
        — (удивленно) Ну почему же?!
        — Я имею ввиду правильный, конвенциональный секс.
        — Ну, как же, был!
        — Был?
        — (ухмыляется) А «правильный» секс — это что? Это как?
        — Ну, традиционный такой...
        — Это, что ли, по-хасидски через простынку? Все вами перечисленное я бы не отнес к элементам, составляющим мой бренд. Да, в своих текстах я пользовал жесткость и пограничные телесные ситуации, но не для того, чтобы шокировать. И только поверхностные люди реагировали на это как на эпатаж.
        Я же всё это время пытался ответить на один существенный, всегда волновавший меня вопрос — кто мы такие, где наши границы и что такое вообще «человек».
        В последней книге этот вопрос так же задаётся, но уже с несколько иной интонацией.
        — Написание текстов помогло вам разобраться в этом вопросе — кто же, в самом деле, такой — человек?
        — Я понял, что человек — молодое космическое существо, созданное, безусловно, усилием великого разума. И я понял, что человек развивается и меняется, хотя у современных интеллектуалов в моде иная точка зрения — мол, человек на протяжении всей своей истории остаётся неизменен с египетских времен...
        — «И всерьез можно говорить только об истории костюма», написал Бродский...
        — Это не так, и, на самом деле, это поза. Человек меняется. Ну и для меня это загадочный процесс и цели, для которых мы движемся, тоже непонятны.
        — И всё-таки, вы не знаете, а куда мы движемся?
        — Мы совершенствуемся. Лучшая часть человечества. А худшая — деградирует, конечно.
        — А кого больше?
        — Худших. Они по-прежнему убивают друг друга, пожирают животных, братьев наших меньших и делают прочие ужасные вещи.
        — Насколько вы согласны с идеологией Братства Света? Я увидел в их тезисах про «мясных машин» ваш собственный, авторский голос...
        — Я не член этого братства...
        — Конечно, у вас же не голубые глаза...
        — (смеется) Поэтому они нас с вами бы, Дима, к себе не взяли. Но я сочувствую им в мучительно утопическом пути к Свету. И я не разделяю их желание победить материальный мир путем его уничтожения. Они для меня — оптический прибор, при помощи которого можно по новому взглянуть на человечество. Некая площадка обозрения...
        Так над городами в горах ставят платные телескопы, чтобы через них можно было разглядывать мир. Вот, секта из «Льда» для меня — точно такой же телескоп.
        — А вы уже придумали третью часть эпопеи про «Лед»? Наши победят?
        — Я знаю, чем всё это закончится. Должно закончиться. Но ещё не время говорить об этом. Сейчас я только начинаю работать над третьей книгой.
        — А как вообще пришла идея, что «Лёд» должен быть трехтомным?
        — Эта история свалилась на меня через год после выхода «Льда». Я вдруг понял, что меня она не отпускает, что тянет вернуться и что в ней есть еще что додумать. Есть куда плыть. Мне самому захотелось пережить опыт «Льда» во всей возможной полноте, чтобы вокруг этого куска больше льда не было, не оказалось пустот. И я очень надеюсь, что после третьей книги идея «льда» меня отпустит.
        — Другие ваши книги имели продолжения?
        — Никогда. Они уходили в большое плаванье и я уже видел их как бы издали. Как корабли на горизонте. А эта после окончания работы так и не отходила от меня. Первый раз в моей жизни.

        Часть вторая

        — А сейчас труднее писать или легче?
        — Безусловно, в 28 лет, когда я сочинял свой первый большой текст, «Марину» это писалось единым потоком. За два месяца практически. Но таково физиологическое преимущество молодости — и любилось тогда лучше и бегалось и жилось легче. Раньше письмо было для меня спуском с гор на санках...
        Но сейчас пришло новое письмо, более медленное, продуманное и осмысленное. И в этой скурпулезности я черпаю дополнительную энергию. Теперь именно это доставляет мне удовольствие: этакая работа камнетеса, знаете ли.
        — А что интереснее — придумывать или писать?
        — Это же совершенно разные процессы. Придумать роман — как пережить вспышку сверхновой, а его писание — заселение этой звезды, ставшей планетой, обживание. Но писание прозы — это довольно напряженный процесс...
        — Трудная мужская работа.
        — Я называю её лошадиной. Когда надо вывозить текст на себе. И главное, если ты хочешь вывести крупную форму, то должен делать её каждый день. Надо постоянно держать этот мир на себе (вздыхает). Ну уж такой крест...
        — Достаточно символично, что сейчас появилось много женщин, которые пишут прозу.
        — Они же сильнее нас. И лучше. Рано или поздно это должно было случиться. Но у них есть некие онтологические препятствия — им физиология не позволяет глубокого погружения. Они уже, собственно говоря, по определению, творцы. А если ещё и прозу писать... Таких нагрузок человеческое тело не переносит. Поэтому пока нет женщин-прозаиков, уровня Толстого или, хотя бы, Набокова. Но я желаю им успеха, потому что всегда любил и уважал женщин, больше, чем мужчин.
        — Есть за что.
        — Это точно.
        — Вы можете смоделировать любой стиль. А с каким стилем вы ассоциируете лично себя? Какой стиль является сугубо вашим, сорокинским?
        — Наверное ни с каким. Даже когда я пишу реальные письма, они, в зависимости от адресата и моего настроения, стилистически не повторяются. Я стилистический Протей, в этом и есть мой стиль.
        — А когда вы клонируете писателей вы вживаетесь в их шкуру по системе Станиславского или начитываете методом погружения?
        — Больше не буду этим заниматься. (смеется) По системе Станиславского? Представить, что я запоем начитался Чехова, а наутро сажусь его клонировать, невозможно. Существует сложная система отождествления. Я умею соотносится не только с писателями, но и с их героями, жить в их шкуре. В этом процессе для меня нет ничего мучительного, напротив, он очень помогает — проделывая это путешествие, я забываю себя. И во времени и в физиологическом пространстве тоже...
        — Эпилепсия, чахотка...
        — Можно побыть Толстым, пожить в Ясной Поляне, попахать, поспать после обеда, а вечером с гостями обсуждать много ли человеку земли нужно. Но это все в прошлом. Когда я писал «Путь Бро» я отождествлялся уже с другими героями.
        — А «Путь Бро» в какой стилистике написан?
        — Я не знаю. Это некий повествовательный стиль, который я даже не считаю сугубо русским. Просто нарратив. Это не значит, что теперь я буду писать только так. Я еще не знаю, как я буду писать дальше.
        — А клонирование композиторов отличается от клонирования писателей?
        — (смеется) Вы имеете ввиду либретто оперы Десятникова?
        — Да. А почему, кстати, вы поменяли название — первое «Могучая кучка» было, с моей точки зрения, более точным, чем нынешнее — «Дети Розенталя»... Композиторы же, всё-таки. Хотя и клонированные
        — Так Десятников настоял. И на мой взгляд, второе название точнее, потому что если вы читали либретто — они действительно дети Розенталя.
        — А кто такой Розенталь?
        — Изобретатель клонирования. Немецкий гений. В 30-е годы открыл дублирование. У него клонирование называлось «дублирование». Я прописывал арии и мне это нравилось, для меня в этом был новый опыт. Я и раньше пописывал стихи, иногда пользовал ритмическую прозу, но не так, как сейчас: у оперы есть свой особый ритм.
        Я работал над либретто с большим творческим стимулом, потому что слышал ненаписанную музыку Десятникова. И это очень вдохновляло. За лето написалось. Сейчас в Большом театре кастинг начинается. И я очень хочу увидеть эту оперу, а, главное, конечно, услышать.
        — Мне показалось, что в вашей новой книжке есть переклички с романами Пелевина. Например, ваш герой играет со значениями цифр. Это намеренно?
        — Нет, совершенно. Когда он пересчитывает? Вы смотрели «Копейку»? Там есть Виктор, который говорит, что когда его завалило, он же там тоже считал... Так что я придумал это раньше.
        — А вы книжки Пелевина читаете? Смотрите, как он развивается?
        — Да. Я получил удовольствие от первой части его последней книги. Про диалектику переходного периода... Только мне показалось, что этот роман мог бы быть больше объёмом. Что он его немного скомкал.
        — Просто мало писателей, которые работают с современным материалом...
        — С современным языком вообще. Это говорит о том, что мало кто хочет меняться, мол, как сели за стол и сидим. Обычное такое рассийско-писательское высокомерие — де, весь этот современный мир (изображает русского писателя) такой хуевый, я его видеть не желаю, всё продажное, какая-то молодежь тупая и клубы ночные, в которые я не ногой — вот и получается такая вот... — (показывает на лежащий рядом номер журнала «Новый мир»)А я за открытые литературные глаза. И в смысле, опыт Пелевина очень важен — ибо он делает попытку пойти в ногу со временем.
        — А опыт Акунина?
        — Я с большим уважением отношусь к его прозе. Это серьезный, концептуальный проект. Мегаструктурная вещь, напоминающая мне большой стеклянный полированный шар.
        — Как ваши домашние относятся к тому что вы делаете? Каково быть мамой Сорокина?
        — Мои родители относятся к моим книжкам нормально. Я же никого не заставляю их читать.
        — Но они же вынуждены в этом жить, видеть, как папа работает...
        — Дочкам понравился мой последний роман. А жена Ира вообще мой первый читатель. Читая рукопись «Льда» и «Бро», она дала мне несколько точных советов, которые я потом учел. У нее точный слух и цепкий взгляд, она очень сердечный человек и тонко чувствует, где возникает фальшь в описании человеческих отношений.
        Наличие брутальности в тексте может шокировать либо людей поверхностных и неглубоких или же литературных недотыкомзеров, слишком дотошно учившихся на совковых филфаках. Люди нормальные и культурно восприимчивые (а таких достаточно много), понимают игру, на которой построены мои книги.
        — Став модным, как вы ощущаете себя в поле публичности?
        — Неуютно. Хотя уже смирился с этим. Но стараюсь не ходить на телевидение.
        — А вообще TV смотрите? Часто?
        — Новости или музыкальные каналы или из жизни животных, что-нибудь по искусству. Или когда фэнтази показывают. Но я телевизор не могу смотреть долго.
        — Что больше всего утомляет в поле публичности?
        — Узнавание на улице. Когда обращают внимание. Когда человек подходит и начинает тебе что-то говорить. Я же не могу пройти молча. Это некорректно и нужно как-то реагировать (улыбается), начинается формальный разговор. Всё это отвлекает и требует каких-то усилий.
        — А в метро вы ездите?
        — Нет.
        — Именно с этим и связано стремление построить дом за городом?
        — Я уже одной ногой там живу. Дом, по объективным причинам, очень долго строится. Я родился под Москвой и последние десять лет хотел туда вернуться. В Москве очень шумно стало.
        — Москва не резиновая. Да и воздуху в ней стало мало.
        — Да и количество этих передвигающихся механизмов увеличивается в какой-то угрожающей прогрессии. А я очень люблю деревья. С детства люблю. Люблю трогать их. (застенчиво улыбается) У меня дедушка лесником был. (впадает в элегическую задумчивость)
        — Вы давно мясо не едите? Как это произошло?
        — (оживляется) Уже года четыре. Моё вегетарьянство случилось неожиданно. Мы были тогда в Хорватии. Летом, на острове... И ели только рыбу. Я вернулся домой и не захотел больше мяса. А потом понял...
        Во-первых, жалко животных, во-вторых, я стал лучше себя чувствовать, легче как-то стало. Пропала обломовская послеобеденная сонливость и, например, я перестал болеть сезонными простудными заболеваниями. За два дня побеждая все эти вирусы...
        — А рыбу тоже не едите?
        — Ну так, ем иногда.
        — Как же голову питать? Лошадиную работу как делать?
        — Есть много всего... Это все только кажется, что мясо нас питает. В человеке такие ресурсы заложены.... А рыба гораздо вкуснее. Приготовьте себе стерляжью уху — никакого мяса не понадобится...
        — Как вы относитесь к Солженицыну?
        — Для меня это, прежде всего, крупный историк и публицист. И очень небольшой художник. «Архипелаг Гулаг» — очень важная книга, серьёзное историческое исследование, но художественная проза Солженицына очень мало отличается от прозы соцреализма. И «В круге первом» и «Раковый корпус» не пережили свое время. Они там так и остались. А Бродский пережил. И Мамлеев...
        — А вы когда-нибудь думали о Нобелевской премии, мечтали о ней?
        — (смеется) Я, конечно, не против получить ее, но всерьез об этом не думал. Набоков не получил. Да и Чехов тоже. У меня такое чувство, что я не рожден для премий. Пока получил единственную — Андрея Белого, которая заключается в яблоке и бутылке водке. Может быть, потом будет что-то и побольше.
        — А кто-то из ныне живущих русских писателей может сегодня претендовать на Нобелевскую премию?
        — (уверенно) Конечно.
        — Кто?
        — Мне кажется её сегодня достойны двое — Лев Рубинштейн и Вера Павлова.
        — За жанровые и тематические инновации?
        — Ну и за гуманизм.
        — Да и люди неплохие.
        — А из прозаиков....
        — Никого не осталось?
        — Или не появилось еще.
        — Опыт работы с кино помогает или отвлекает? Вы туда сливаете отходы писательского производства или это совершенно автономный вид творчества?
        — Ну, это же не канализация, чтобы туда сливать отходы. Это достойный и очень интересный жанр. И, каждый раз, после работы в кино, я обновляюсь. У меня написано семь сценариев, из них пока поставлено только три.
        Это нечто совершенно параллельное литературе. Точнее, прозе. Отдельная самостоятельная работа. Я легко и без тяжелых издержек пишу сценарии, потому что визуальная составляющая моих текстов была всегда сильной. Я вижу персонажей и миры, в которых они обитают. Когда пишу я уже вижу как бы снятое кино. И сценарии, в этом смысле, обладают ещё большей концентрацией визуальности.
        Ну и очень важно чувствовать диалог как некую музыкальную форму. Далеко не каждый писатель может быть сценаристом. Зельдович (режиссер фильма «Москва») — первый, кто предложил мне написать сценарий. До этого он пытался писать «Москву» с четырьмя достаточно известными писателями, но что-то не пошло.
        — А вы довольны этим фильмом?
        — Не на 100%. У меня есть у нему свои претензии, но, в общем, я доволен. И очень рад, что все фильмы, снятые по моим сценариям, такие разные — по жанру, по интонации, по мысли...
        — Если кто-то захочет экранизировать одну из ваших книг, сценарий будете писать сами?
        — Я бы хотел сам. Уж я то знаю всё, что там происходит изнутри. Но я в этом очень осторожен — кино может так разочаровать (смеется), что потом не захочется свой же роман перечитывать.
        — А такие предложения поступали?
        — Да. Мне предлагали экранизировать «Марину», сейчас есть предложения по «Льду». Но пока я не дал положительного ответа.
        — Фильм «Четыре», премьера которого состоялась на последнем Венецианском кинофестивале. Он снят по вашему сценарию. Его еще никто не видел в России. Расскажите немного о нём.
        — Честно говоря, это трудно сделать... Снял его молодой режиссер-дебютант Илья Хржановский, молодой и талантливый. В двух словах его описать невозможно. Это попытка взглянуть на наш российский мир, городской и деревенский, как бы с двух концов.
        По конструкции фильм напоминает песочные часы — он начинается в три часа ночи в московском баре и, часы переворачиваются, всё это перетекает в глухую, диковатую деревню.
        — Это фильм режиссера-дебютанта. Почему вы решили с ним работать?
        — Я поговорил с этим человеком и почувствовал, что он думает в правильном направлении. А потом кино — это всегда риск. Ты можешь написать сценарий для большого режиссёра, а он снимет плохой фильм. Мне периодически интересно работать в кино, хотя сейчас я намерен сделать паузу в этом виде деятельности.
        — А для театра вы больше не работаете. Писание пьес органично перешло в написание сценариев?
        — Театр разочаровывает. Я в него не хочу возвращаться. Хотя Байков замечательно поставил мою пьесу «Свадебное путешествие»... Разве что — единственный опыт оперного либретто для Большого...
        — Вы много ездите, где вы лучше, комфортнее себя чувствуете, на востоке или на западе?
        — Сейчас я стал меньше ездить. Но вот куда меня всё время тянет, так это на восток. Весной, видимо, я снова поеду в Китай. Он сильно притягивает, и это действительно Поднебесная. Даже если взять географию, Китай столь разнообразен, столько народностей в нём проживает, в нём такие разные пейзажи — от степи до гор или непроходимых лесов, от континентального климата до субтропического.... Меня притягивает это разнообразие.
        — А не было так, что приезжаешь в какое-то место и понимаешь, что оно — твоё, что, возможно ты тут жил в прошлой жизни?
        — Пока этого не было. На этой земле у меня есть только одно любимое место — это Подмосковье. И какое-то странное мерцание я почувствовал в Японии и в Китае. Но с этими странами мне ещё только предстоит разобраться.
        — А на месте падения Тунгусского метеорита, описанного в вашей последней книжке, вы были?
        — Был, конечно, и стоял на этом льду.
        — Почувствовали что-нибудь?
        — Что-то очень положительное. Лед вибрировал подо мной.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service