Фантастика наоборот
О книге Леонида Костюкова «Просьба освободить вагоны»

Ян Шенкман
НГ Ex Libris
10 февраля 2005 г.
Леонид Костюков. Просьба освободить вагоны. Повести и рассказы. - М.: Новое литературное обозрение, 2004, 405 с. (Серия «Soft wave»).


        Я был искренне удивлен, когда узнал, что «Просьба...» - всего лишь третья книга у Костюкова. Его присутствие в литературе и литературном процессе последние лет семь настолько ощутимо, что должны были бы, казалось, уже выстроиться на полке тома.
        Вместо томов, однако, имеем три разнокалиберных издания. «Он приехал в наш город» (АРГО-РИСК, 1998), тоненький сборник, состоящий из двух рассказов, двух эссе и стихов. Роман «Великая страна» («Иностранка», 2002), ошибочно принятый некоторыми критиками за апологию трансвестизма и признанный «лучшей публикацией года в литературной периодике». И наконец, «Просьба освободить вагоны».
        В нее вошли «Одиннадцать историй о любви и смерти», повесть «Первый московский маршрут» и четыре эссе, объединенных рубрикой с элегическим названием «Поговорим еще немного». 70% текстов уже печаталось в газетах и журналах самого разного толка. Книга, таким образом, представляет собой итог чуть ли не десятилетней работы автора в малой прозе. Итог, вполне согласующийся с концепцией серии «Soft wave»: отказ от провокативных стратегий и упрощения языка, от стилистических и сюжетных шаблонов так называемого «интеллектуального мейнстрима». И от «отжившей идеи литературы как навязчивого нарушения общественных табу».
        Отказались от многого. Что же в остатке? Сюжеты простые, как наскальный рисунок. Приключения наблюдателя. Или оператора с переносной камерой на съемках документального фильма. Он и сам не знает, что попадет к нему в кадр через минуту-другую. Этого оператора снимает другой оператор. Отсюда иллюзорность и одновременно достоверность, как на картинах Сальвадора Дали, - иллюзия достоверности.
        Лучшие рассказы – «Дачная история», «Он приехал в наш город», «К вопросу о назначении щек», «Васнецов и настоящие мужчины», «Робинзон и четверг», «Меня догонят». Их герои, как и большинство персонажей у Костюкова, не живут, а претерпевают свою тоскливую жизнь. Ведут отстраненные разговоры, не имеющие никакого значения для сюжета. Не совершают резких движений, не имеют отчетливых убеждений и принципов. Иными словами, эти люди очень похожи на нас. Не на таких, какими нам хотелось бы себя видеть, а на тех, кем нам, к сожалению, приходится быть.
        Экшн, который время от времени вмешивается в их и нашу судьбу, поездка в другой город или встреча со старым знакомым приравнивается в этой системе координат к урагану, войне, а то и концу времен. Интонация автора при этом спокойная, отстраненная. Даже если речь идет о смерти, которая никак не настанет. И о любви, которая тормозит наступление смерти, но остановить ее, конечно, не в состоянии: «Она дремлет вплоть до конечной станции, где им, как и всем остальным, приходится освобождать вагоны».
        Действие - главный враг той разреженной атмосферы, которую так тщательно выписывает Костюков в своей малой прозе, еще и потому, что «ничто не убивает мечту так же верно, как воплощение мечты». Требуются немалые усилия, чтобы удержаться в мире недовоплощений, намерений и надежд. В мире хаоса, который «настоящие» мужчины и женщины пытаются упорядочить. Точка приложения этих усилий - главная интрига каждого из рассказов.
        Близкие и дорогие нам вещи часто кажутся пустяками и в рамки логики не укладываются. Только смерть расставляет все по местам. Но если это и есть цель, воплощение всех желаний, обобщение жизненного пути - достигать этой цели, ей-богу, не очень хочется. Пусть уж лучше царит сумятица. Сумятица - усилием воли. Писатель закрывает глаза: его внутреннему зрению предстает странный текучий мир, не скованный соображеньями результата и целесообразности действий. Все в этом мире призрачно.
        Единственная литературная аналогия, которая приходит в голову при чтении этой книги, - ранний Владимир Набоков. Но не романист, а рассказчик. Его героев тоже брал озноб от прикосновения чужого материального мира. Им тоже было некуда бежать. Они тоже отказывались воплощать свою жизнь, потому что знали, к чему это приведет.
        Два слова о повести и эссе. Повесть - экспериментальная. Полуфантастическая, с нечеткими, как бы плывущими декорациями. С временем действия, плавно перетекающим из прошлого в будущее и так же плавно назад. Расфокусированное зрение, фирменное свойство костюковской прозы, здесь, на мой взгляд, доведено до своего логического предела.
        Эссе же отличаются от рассказов лишь отсутствием вымысла. А в остальном все то же: призрачная достоверность, интонация, свойственная скорее верлибру, чем прозе, безысходность, граничащая с эйфорией... Все есть. Но главный, пожалуй, урок преподносит нам Михаил Новиков, памяти которого посвящен последний текст сборника. Костюков вспоминает, как Новиков наставлял свою дочь на путь истинный: «Подымись на этаж выше, позвони в любую квартиру. Тебе откроет тетка. Ты будешь такой же».
        Все мы будем такими. Страшно сказать: все мы уже такие. Оттого тексты Костюкова и читаются как фантастика наоборот. Взгляд из безнадежного будущего в идеальное прошлое.






Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service