Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Попытка рецензии

15.06.2008
Октябрь
1996, №7
        Алексей Пурин. Евразия. Другие стихотворения. СПб., «Пушкинский фонд», 1995. Тираж 500 экз.
        Жанр рецензии предполагает некий набор обязательных сведений об авторе. Вот они: родился в таком-то году, такие-то публикации там-то и там-то, тогда-то вышла такая-то книга. Автор принадлежит к такому-то поколению, направлению, течению. Об этом все. Пуринская книга состоит из двух частей: «Другие стихотворения» и «Евразия». Будучи аккуратным рецензентом, я делю свой текст на две части: первая посвящена «Другим стихотворениям», вторая — «Евразии», тем более что эти главки развивают два сюжетных отклонения одной темы.
        Что еще? Да-да, чуть не забыл: автор показывает что... чувствуется влияние... лирический герой... Бахтин писал... автор смог... автор выразил... в наше время.

Часть I. На подступах к Евразии


        Я видел: мрамор Праксителя
        Дыханьем Вакховым ожил.

                        Вячеслав Иванов.

        И в драме, и в эпической поэме, и в сказке образ ожившей статуи вызывает в сознании противоположный образ омертвевших людей, идет ли речь о простом сравнении их со статуей, о случайном эпизоде, об агонии или о смерти.

                        Роман Якобсон.

        Постой... при мертвом!..

               
        Александр Пушкин.

        Чем встречает нас «Александро-Невская лавра» — первый цикл «других стихотворений»? Тупым гудением первой строки первой строфы:

        Патлатых тополей столетний люминал 1.

        Гул завершается сперва негромким «ла» мычащего «мыла» (последняя строка первой строфы) и травестийным «ля» начала следующей строфы («Ну и наляпано!»), где возникает вдруг «ноль» — страшный, круглый, пустой ноль — сама Смерть:

        Ну и ноля полно!

        Где же полно ноля? Где полно смерти? На кладбище, в Александро-Невской лавре, например. Но вот еще вопрос. Является ли смерть незримой субстанцией, растворенной в воздухе — этом эликсире жизни (на манер сухого напитка «Инвайт» — только добавь воды), или же смерть, вернее, Смерть,- объект, имеющий геометрию, архитектонику, пределы и возможности? Автор колеблется. В первом стихотворении смерть сыпуча, мимолетна, инфекционна: «грошовое забвенье незабудок», «гречиха чахлая»; но уже во втором — принимает более скульптурные, «культурные» очертания: «базар антикварный», «вазы, чернильницы и циферблаты», «нагие эфебы над урной матроны». Это Смерть как предел Жизни, как прекращение движения, как скульптура, как артефакт, «пленительная фальшь»:

        Кто при жизни позволить себе выкрутасы
        мог такие — лежать, опираясь на локоть,
        скинув кивер? 2

        Впрочем, есть опасность, что скульпторы могут оказаться заводными фигурками. Поэт входит «в сад» (читай — «на кладбище»), дабы «развеять печаль», и вот его и гипотетического(-ую) спутника (-цу) встречают, выскакивая из-под земли, разные примечательные чудики: нимфы, орлы, достоевские, «ангелы без креста», кресты без ангелов, худые скрипачи, «пухлые амуры». Кажется, сейчас запищит Майкл Джексон: «Триллер!» Или чугунные музы сбацают «Оперу нищих». Но нет, все на местах, Смерть застыла в бронзовом карауле, она «над», а не «под» землей («Нет смерти в недрах глины»). Ее искусственность, трехмерность, красота лечат от страха, успокаивают:

        Чей бюст горит как медный таз?
        Чем успокаивает нас
        осанка балерины?

        Но почему именно эти позы, стойки, воздетые руки? Процитируем отчет одного любител скульптуры дублинского некрополя: «Он тут насмотрелся вдоволь на уходящих в землю, укладывает ими участок за участком вокруг. Святые поля. Больше было бы места, если хоронить стоя. Сидя или же на коленях не выйдет. Стоя? В один прекрасный день оползень или что, вдруг голова показывается наружу, и протянутая рука... Мистер Блум шагал в одиночестве под деревьями меж опечаленных ангелов, крестов, обломанных колонн, фамильных склепов, молящихся с поднятыми горе взорами...»
        Так или иначе, но в стихотворениях Пурина именно такая красота, именно такое искусство может быть — отделенное своей телесностью, застывшее в неестественной (значит, искусственной) позе, акмеистически-петербургски вещное. Здесь, на Севере Европы, тяжесть рождает нежность, скульптура оборачивается поэмой, поэма — скульптурой, маятник застывает лимитрофной Свободой:

        Где сингапурский загар? Где греческий запах йода?
        Где кварцевый пляжный блеск?.. Лишь как ненужный отвес
        или застывший маятник, ульманисова Свобода
        свисает с отяжелевших, насупившихся небес.

        Боже мой! А что здесь, в Северной Европе, за лица, не лица, а профили на тяжелых серебряных монетах уверенных в себе держав:

        Бисмарки-рыбаки и Гинденбурги-лесничие
        даже и пиво табачное пьют, нахмурясь,
        желтая горечь и полное безразличие...

        Вот он, застывший, холодный, прекрасный, безразличный Север, чеканный профиль Смерти, Европа. Что же Юг, Евразия? Она — теплая, влажная, длинная — гусеницей заползает в стихи, медленно, осторожно, случайно в стихотворении «Крестовские корты» возникает строчка «гамбиты бабочки узорчатой Лолиты».
        Вообще «Корты» — любопытный пример мимикрии «Евразии» под «Европу». На первый взгляд антураж тот же, что и в «теннисных» стихах Мандельштама, Палея, Набокова:

        Такие свежие на них трусы и майки,
        как будто оксфордские раскрываешь книжки.

        Но по пуринскому корту белой бабочкой порхает не «англичанин вечно юный», облечен «в снег альпийский» не «юноша белый и легкий», а

        Аристократия из ресторанной шайки,
        героев отпрыски, комфорта нуворишки.

        Это Евразия припудрилась альпийским снегом, именно она (волей-неволей) приковывает внимание, отравляет мысли всякой чепухой, вроде:

        И упоительней ментоловой облатки
        прохладца сбившихся со счета пятилеток.

        Там, где у Набокова «юности белой игра», у нашего поэта — «пятилетки». Впрочем, говорит это не о специфической «совковости», скорее о «российскости», «евразийскости». Похожий случай произошел в 1898 году с Розановым: «Ну пристало ли, ну не дико ли среди красот Военно-Грузинской дороги думать о чиновниках, чиновничестве? Вот подите же! — неотступно думал и впервые, грешный человек, именно на этой чудной дороге я подумал с уважением о чиновнике». В связи с этим можно вспомнить знаменитый анекдот о солдате, который, глядя на кирпич, думал о «бабах», потому что он «всегда о них думает».
        Вот мы незаметно и до армии добрались. Той самой, которой посвящен цикл стихов, давший название всей книге. Цикл называется «Евразия». То, что «Евразия» равняется «Армии», становится ясно еще в одном из «других стихотворений»:

        О, блаженный воздух единообразия!
        Ничего нет безалабернее армии.
        Разве Крым — еще Европа, а не Азия,
        навсегда осоловевшая в казарме и гареме?
        В приведенной строфе сконцентрированы все опознавательные признаки «Евразии — Армии»:
        «единообразие», «безалаберность», «осоловелость» (безмыслие+бесформенность), «гарем» («я всегда о них думаю»). Цикличность, бесформенность, неинтеллигентность, стремление к продолжению рода. Что это? Ответ: Жизнь.

Часть II. Евразия:
география и население


        Всему виной быстрый распад
        времени, оставленного без
        постоянного бдительного присмотра.

                        Бруно Шульц.

        Другую жизнь узнал тот угол,
        Где смотрит Африкой Россия,
        Изгиб бровей людей где кругол,
        А отблеск лиц и чист, и смугол,
        Где дышит в башнях Ассирия.

                        Велимир Хлебников.


        Они набрасываются на нас уже в первом стихотворении цикла «Евразия» — длинные, непроизносимые, ощетинившиеся ножками «р», хвостиками «щ» и «ц», крапленные точечными «Я», разглядывающие пришельцев в пенсне «ф». Евразийские слова. Симулякры настоящих слов. Единственная в своем роде лексика этого евразийского Тл?на. «Лесозаготовительный ВСО», «размусоливание», «собственноручной», «версифицированный»; наконец, местный шедевр, эдакий лексический железнодорожный составчик: «подчас-разве-место-имеющих-и-то-на-периферии». «Ту-ту! — по-детски кричит автор.- Поехали!»
        Всего 30 станций между первой — «Внутренняя рецензия» и последней — «Без названия». Уже на второй мы обнаруживаем, что время исчезло, привокзальные часы показывают семьдесят две минуты сто сорок первого, год... ну, хотя бы одна тысяча восьмисотый — год написания державинского «Снигиря». Эта евразийская станция (стихотворение), кстати, тоже называется «Снигирь». Пуринский «Снигирь» начинает прыгать там, где отпрыгал свое державинский — Суворов.

        Львиного сердца, крыльев орлиных
        Нет уже с нами! — что воевать? —

        восклицает киргиз-кайсацкий сенатор.
        Лейтенант Пурин прибавляет:

        В самом деле, должно быть, глуповатая
        флейта насвистывает
        птичьи эти мотивчики. Оттого
        и склонность такая
        к побрякушкам, петличкам, погончикам,
        детская и неистовая,
        словно к спичечным этикеткам...

И чуть позже:

        На столетье не грех ошибиться...

И наконец:

        Та же пташка сидит с металлическим клювом на жердочке,
        те же семечки сыплются подслеповатыми звуками.

        Время выкачано из этой санатории под клепсидрой, впрочем, осталось пространство с его географическими пунктами — «Поселковый клуб», «Баня», «Верхние Важины». Территория Евразии — домен Мифа, его «альма-матка», по мнению многих, неиссякаемый источник «правды-матер». Дионис — вот здешний хмельной хозяин, хранитель, гений места и майордом одновременно. В пуринском цикле Диониса зовут «капитан Филимонов» 3.
        А вот и жанровая вакхическая картинка:

        Ресторанчик для заиндевевших в глубинке
        солдафончиков. «Девочек» дряблые спинки
        лиловеют... Ау, «декабристка», мороз!
        Алкогольная нимфа!.. Как врет без запинки
        Филимонов, ей в ухо засунувши нос 4 .

        Разве не о том же писал другой заядлый путешественник по дионисовой Евразии — Вячеслав Иванов:

        Зимой, порою тризн вакхальных,
        Когда менад безумный хор
        Смятеньем воплей погребальных
        Тревожит сон пустынных гор...

                        («Тризна Диониса»)?

        Но пуринский Дионис — Филимонов (может быть, капитана Филимонова и впрямь зовут Денисом?) в тризнах не нуждается: жив-здоров, тянет понемногу свои оргии в компании Сатира — рядового Шалданова («У рядового Шалданова — ну до колен / точно полено!») и Виночерпия — прапорщика Пономарева («А потом за тушенкой и луком бежит на кухню. / Сейф раскрыв, разливает поспешно. Захлебы. Всхлипы»).
        А вот и сами оргии:

        Среди ночи в котельную дверь отворяю — «Playboy»!
        На крючок бы закрылись, топчан затащили б за шкаф,
        потушили бы лампу!.. В одних сапогах рядовой
        Бурлаков... Кладовщица, его оседлав...

        Узнаю тебя, Скифия, Паннония, Ингро-Карелия, Фракия, Трапезундия, Соха, Хива и Бухара! Всю, или почти всю, что великий Александр схватил своей точеной аполлонической рукой, но не удержал, размяк от вина и малярии, выпустил, и оно («всю») растеклось на полмира и застывает. Евразия. И спустя более двух тысяч лет другой Александр (великий, но местного масштаба; суровый, суворый) повел Евразию на Европу, но, скованный кристальной альпийской стужей, не сумел завоевать даже курортную Швейцарию. Постепенно границы Евразии установились, обособилась та (по выражению Победоносцева) «ледяная пустыня», по которой гуляет и лихой человек, и казак молодой, и капитан Тушин, и тушинский вор, и Дионис Давыдов, и Дионис Филимонов. Пусть «пустыня» 5, но населена густо, словно рубенсова мифологическая мясная лавка. Вот еще один абориген:

        высунется рожица малайская, зловещая
        из прибрежных зарослей, лаково-ореховая.

        С этим малайцем мы уже знакомы по опиумным кошмарам Де Куинси, по гекзаметрическим кошмарам Белого. Полное смешение, ершистый коктейль на карельских rocks... География накладывается на географию, как тело на тело:

        И скандальная у прапорщика Цебрия история —
        разродится турком дочка собирается...
        Сербия такая, Черногория
        в нашей темной Скандинавии, Аравия!

        Нет, не двинется более всей массой Евразия на Европу, слишком занята собой, кипит, булькает, хлюпает. Повторим вновь державинское:

        Львиного сердца, крыльев орлиных
        Нет уже с нами! — что воевать?

        Действительно, что воевать? Ссадим-ка мы лучше снигиря ловким выстрелом из рогатки, приговаривая:

        Заткнись, пичужечка! Довольно выкаблучивать
        Про бравого тушканчика Суворова.

        И точка.
        Прелесть пуринской книги, особый изгиб ее интонации рождены энергией поля меж двумя полюсами: между прекрасной, скульптурной, мраморной Смертью (Петербургом, Европой) и бесформенной, кишащей, алчущей, смуглопотной Жизнью (Евразией). Слева — Аполлон из Летнего сада, справа — Дионис в армейской шапке набекрень. Посредине — поэт:

        Да и ты, среди картин гуляющий
        и чужим пыланием взволнованный,
        радуешься вдруг всепоглощающей
        тишине забвенья загипсованной.


[1] Страшное слово, тупиковое: с тупичкового «ль» начинается и тупиковым «л» закрывается (язык взлетает к верхнему нёбу и замыкает выход из гортани).
[2] Хорошее название для постмодернистского опуса: «Смерть как вы крутас».
[3] Обратите внимание на греческое происхождение этой фамилии.
[4] Странное иносказание. Для поверенных в делах Вены в России? Для авторов книг, вроде «Психодиахронологика»?
[5] Противоречия между «пустыней» и «густо населена» нет. В «пустыне» прежде всего не людей нет, а истории, времени. «Пустыня» — чистое пространство вне времени.
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service