Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Шамшад Абдуллаев  .  предыдущая публикация  
Шамшад Абдуллаев: «Ни да ни нет…»

14.05.2011
Досье: Шамшад Абдуллаев
          Ферганский затворник Шамшад Абдуллаев, чьи поэтические и эссеистические подборки (а также книги) раньше выходили чаще, чем теперь, интересен нам своей последовательной работой по скрещиванию восточных и европейских поэтик, из которых он и его немногочисленные товарищи выковывают особый вариант модернизма. Медитативного, спокойного, но и — бескомпромиссного, похожего на артхаусный фильм со сложным монтажом.
          Шамшад Абдуллаев, вокруг которого в последние годы советской власти складывалась и сложилась знаменитая «ферганская школа», пишет своему несуществующему адресату, предлагая нам «медленное чтение», оказывающееся необходимым в наше «быстрое время».


          — Кажется, раньше ваши тексты выходили чаще, то есть встречи наши случались достаточно регулярно; в последнее время о вас мало слышно и вас (например, в моей жизни) стало совсем мало. Как вы сейчас живёте? Чем занимаетесь?
          — Ничего интересного... Обычные каждодневные заботы. Для моего возраста, вероятно, верность своей настоящести сохраняют большей частью посюсторонние вещи, так что письменное слово покамест оставим богам. Просто с годами стараешься вернуть упущенную фамильярность жизненных сил.
          — Вы стали меньше писать? Каковы ваши обычные «нормы выработки», ну, скажем, на год?
          — Не знаю. Никогда не считал. Вряд ли авторскую судьбу определяют гигантоманские притязания и частотность художественных намерений. Пишу отнюдь не ради регулярности неких мнимых творческих действий, а по настроению или, грубо говоря, по наитию.
          — А если не ради регулярности, то для чего тогда и почему?
          — Ни для чего и без всякой цели — ради самой немотивированности, благодаря которой высказывание вершится в той мере точно, в какой оно необязательно. К счастью, существует такая мудрая вещь, как лень, умеряющая творческий азарт.
          — В чём мудрость лени? Неписание для вас так же плодотворно, как и писание?
          — В её своевременности (по поводу лени). Что касается плодотворности литературного бездействия и т.д. — по-разному, то да, то нет. В любом случае неизбежны те тексты, что появляются в определённый момент, когда они менее всего нужны, и от них не отвертеться.
          — Какие-то мысли и чувства дают начало текстам, какие-то проходят без фиксации. Что может послужить толчком к работе?
          — Как стартовые ощущения меня всегда питает один и тот же набор импринтинговых пятен: залитая солнцем обшарпанная стена; велосипед, прислонённый в яркий полдень к телеграфному столбу или к шершавому стволу чёрного тутовника; выщербленная пустынная улица в июльском воздухе на городской окраине.
          Не факт, что эти предметные и ландшафтные подробности непременно позже войдут в текст. Они, как правило, остаются «за кадром». Главный их признак — всякий раз свежая и внезапная однократность, смахивающая на булыжник, о который споткнулся стареющий Марсель Пруст в «Обретённом времени».
          Кроме того, меня волнует корявость языка некоторых авторов, тонко чувствующих свой медитативный первоисточник. Мнимая неряшливость, сбивчивость, наждачность их речи указывает, что они уловили что-то важное, но не знают, как «это» выразить, — как раз неумение в точности передать тайну пережитого и предстаёт в произведении гарантией авторского дарования.
          — Кого вы здесь имеете в виду?
          — Их много: от Робера Пенже и Клода Симона до Уильяма Гэсса и Герта Йонке, от «Анабасиса» Сен-Жон Перса и «Орфических песен» Дино Кампаны до Хассенбютеля и среднеазиатских стихов Ксении Некрасовой...
          — Правильно ли я понимаю, что вы перечислили своих любимых писателей, на творчество которых ориентируетесь?
          — Любимых авторов гораздо больше. Но в своей работе вовсе не ориентируюсь на дорогие моему сердцу литературные имена — скорее на всегда разную монотонность обыденной жизни, на окрестный пейзаж полусельского юга, на усталые и неподдельные лица незнакомых людей, идущих с работы и т.д.
          — Психотерапевтическая практика?
          — Нет, разумеется. Лечение либо самоутешение подобным образом, через рефлексию, — не мой опыт.
          — Шамшад, а что тогда?
          — Наверно, те редкие моменты, когда (тобой же) внезапно засчитывается неумышленность твоего порыва, словно посылающего тебе беспричинную радость из той страны, о которой ты не помнишь, — своего рода интуитивистский урок, влияющий, возможно, на твою судьбу.
          — Правильно ли я понимаю (судя по упомянутым именам), что для вас принципиальна ориентация на европейскую культуру?
          — Да, именно так.
          — Чем это вызвано?
          — Неисчерпаемостью безответного. Имею в виду визионерские поиски в западной литературе, идущие, допустим, от «Бувара и Пекюше» или от «Становления американцев».
          Тем, что в ней, в европейской словесности, я нашёл линию, в которой не даются ни да, ни нет. В остальных поэтиках встречаются обязательно и слишком густо да и нет — и в русофонной, и даже в суфийской с её устойчивой и пусть скрытой чувственной символичностью и нарциссическим «я бог».
          Вдобавок имею в виду присущие западной оптике после модернистской эпохи нейтральность, безакцентность, безоценочность, почти дзенскую, патовость, чья точность, кажется, таит фундаментальное состояние неотменимости очевидного...
          Когда в начале 70-х впервые, к примеру, прочёл Эшбери, вся безымянность в окрестностях стихотворного материала американского поэта на какой-то момент стала вдруг адресностью спокойствия, благодаря постоянно свежей тусклости ни на что не претендующей имперсональности эшберианского лиризма.
          Дополнительно сыграла роль в уточнении моих культурных предпочтений космополитичная атмосфера той, сорокалетней давности, старой Ферганы, которую теперь едва ли обнаружишь на географической, ретроспективной или галлюцинаторной карте.
          — А что в Фергане было тогда, сорок лет назад?
          — Идиллия. Без преувеличений. Одноэтажные домики бирюзового цвета, тенистые улицы, каждодневный покой, простирающийся вдаль; космополитичная публика, своего рода Антиохия-на-Оронте, по выражению моего друга Саши Куприна, — фрагмент средиземноморского блеска, поселившийся в Средней Азии. Случись в подобной дикости признаться неферганцу, в ответ получишь в лучшем случае вежливую улыбку. Однако тот, чья юность прошла здесь в 70-е либо в 60-е годы, прекрасно поймёт, о чём речь, но наверняка предложит, как Стивен Дедалус, сменить тему. По отношению к Фергане, как и многие родившиеся в этом городе в середине прошлого столетия, остаюсь пассеистом и вынужден сегодня видеть окрест нынешнее набухание хаотичных бетонно-пластиковых изваяний и нового зодчества быстрого реагирования в сумерках сплошной маргинализации — типичный жёсткий провинциальный urbis, рискующий превратиться в «кладбище метафор» (Эдвард Саид).
          — Жителя провинциальных городов, как мы с вами, рождаются в предзаданной тоске по мировой культуре. Более последовательных акмеистов и придумать сложно. Вы никогда не думали о себе как об акмеисте? Есть ли у вас самоназвание или название своего метода?
          — Боюсь, что нам заказан путь в этот край, именуемый акмеизмом. Он всё-таки историчен и весь умещается в русском Серебряном веке. Правда, если захотеть, можно смутно считать себя пасынком «Нашедшего подкову», или «Ангела благовествующего», или «Александрийских песен».
          Зачастую устаёшь тосковать — даже по мировой культуре. Она ведь всякий раз рядом — пусть не настолько, чтобы ты оказался между микенскими боксирующими подростками.
          Иной раз в тексте пользуешься культурными аллюзиями как отвлекающим манёвром, позволяющим в твоём наблюдении сугубо здешнему месту выдать свою литургически настойчивую невзрачность или преодолеть на короткое время тупик своей периферийной определённости.
          В этом смысле мне, наверно, близок объективистский лиризм некоторых «окраинных» авторов (чья поэтика восходит, допустим, к «Патерсону»), нацеленных на спокойное восприятие безэмоционального расположения вещей и готовых ладить с рискованным обилием объектов.
          С другой стороны, меня волнует вёрткая природа какой-то рассеянной всюду меланхоличной атмосферы, делегирующей наблюдателю настоятельность безоглядно хранить неумышленность художественных инстинктов.
          Подобному состоянию трудно сыскать точное название — такой вариант элегического герметизма…
          — Когда вышел мой первый роман, многие говорили, что в нём слишком много «про Джакометти». Нормальный такой способ эскапизма, да? Вот и вы понятно почему ориентируетесь на модернистов. Да?
          — Это скорее не манера ориентироваться, а миры предпочтений, тебе навязанные твоей же внутренней природой, о которой ты по сю пору ничего не знаешь.
          Всякий поведенческий слом поверх твоей явности — большей частью для тебя самого неожиданность. Ведь не мы искали «их» (модернистов) — они первыми оставили след в нашей юности, предлагая себя разновидностью нашей анонимности.
          В этом смысле, вы правы, подобное состояние можно назвать особым (скрытым) случаем эскапизма.
          — Шамшад, почему именно западный модернизм, возникающий в вашей восточной реальности точно мираж? Мне всегда нравился в ваших текстах микс южной фактуры и западноевропейского интеллектуального бэкграунда, делающий стихи и эссе ваши похожими на артхаус с документальным прононсом дрожащей камеры. Как сложилось это смешение полезного и приятного? Школа советской культурной отзывчивости? Собственные привязанности? Чьи-то влияния?
          — Такие вещи, вы знаете, всегда возникают сами собой, стихийно. Тут обычно сказывается обилие разных факторов — и привязанность, и отзывчивость, и влияния, и среда, и вовремя найденное наитие, и семья, и вкус, и климат, и запах книг, и солнце, и обширность вашего дома, и вездесущее двуязычье, и табуированность нормальной литературы.
          В любом случае моё поколение (здесь, в долине) избрало модернистскую словесность, наверно, потому, что она странным образом придавала напряжённую естественность бесформию среднеазиатского ландшафта, не мимикрируя под окрестную материю, но совпадая с ней своей нехваткой, своей животворной неорганизованностью.
          Вероятно, главное свойство западного поэтического письма первой половины ХХ века, волнующее нас до сих пор, — умение усилить во всём неисчерпаемое отсутствие отклика (достаточно, к примеру, прочитать последний монолог Бернарда в «Волнах» Вулф)...
          — Отсутствие отклика… Вы пишете никому? Бросаете бутылки в воду или…
          — Я имею в виду невозможность примирения между наблюдателем и вещью, пока первый, готовый в общем-то затеряться в атмосфере своих наблюдений, не откажется от попытки разгадать увиденное.
          В поэтической практике, не пользующейся паролем «я тебя знаю», открывается череда немых картин от голой ветки Басё до выдры Теда Хьюза, не нуждающихся в декалоге или в оценке. Это середина, которая начинается, продолжается и завершается (либо не завершается) в середине...
          Но вы спрашиваете о бутылке писем. Не знаю... По-моему, адресата не существует в природе. Как правило, идеальный собеседник сидит в кресле в своей венецианской квартире и слушает Пазолини, читающего «Прах Грамши» или что-то из «Стихов в форме розы», и, когда итальянец умолкает, Паунд, скованный обетом молчания, в ответ просто кивает.
          — Мне очень нравится название давнишней статьи Александра Уланова «Медленное чтение». Оно, как мне кажется, точно описывает то, что вы делаете, ведь замедление важно уже на физиологическом уровне?
          — Мне тоже очень нравится... Собственно, уже после англосаксонского «пристального чтения» любое нормальное поэтическое письмо не может не быть медленным, и читатель, жертвуя безотлагательностью обыденных решений или, точнее, каждодневной срочностью своего грядущего краха, неожиданно выбирает одну точку долго разворачивающихся укромных слов, в которых он, как ему кажется, улавливает подобие своей далёкой личной тишины.
          В каком-то смысле для периферийного восприятия медленный текст физиологичен, поскольку миметически воспроизводит неспешный темпоритм южного существования.
          В такие моменты всегда приятно цитировать Робера Брессона: «Тактике скорости и шума мы должны противопоставить тактику неторопливости и молчания».
          — У вас не было соблазна переехать в Москву или в Питер? Туда, где живут основные ваши читатели?
          — Теперь уже поздно. Возраст. В 54 года трудно менять местожительство и привычки. Не переехать... но хотя бы время от времени приезжать в Москву, в Петербург, чтобы встретиться с друзьями.
          — Вам в Фергане уютно?
          — Да, вполне.
          — Вы чувствуете себя «осколком империи» или в Узбекистане успел завариться свой собственный контекст?
          — Нет, не чувствую себя «осколком империи» и ни разу не соприкасался с местным «контекстом», который вряд ли виден даже в упор.
          — Где же вы тогда существуете?
          — В уцелевшем месте, именуемом «частное лицо». Отсюда тоже открываются миры.


  следующая публикация  .  Шамшад Абдуллаев  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service