Книга щебетов
О книге стихов Александра Кабанова «Айловьюга»

Анна Кузнецова
Русский журнал, 7 июля 2003 г.
        Поэта с мощным «драйвом» мы уже, наверное, не ждали, потеряв Бориса Рыжего и получив лишнее свидетельство тому, как этот «драйв», вливающий энергию в читателя, дается самому поэту и чем ему грозит.
        Александра Кабанова спасает от поэтического отравления сила созидательной энергии, позволяющая выдерживать знание, которым нагружает душу поэтическое зрение:

            На Страстной бульвар, зверь печальный мой,
            где никто от нас носа не воротит,
            где зевает в ночь сытой тишиной
            сброшенный намордник подворотни.
            Дверью прищемив музыку в кафе,
            портупеи сняв, отупев от фальши,
            покурить выходят люди в галифе,
            мы с тобой идем, зверь печальный, дальше...
            Где натянут дождь, словно поводок.
            Кем? Не разобрать царственного знака...
            Как собака, я до крови промок,
            что ж, пойми меня, ведь и ты - собака.
            Сахарно хрустит косточка-ответ:
             (пир прошел. Объедки остаются смердам...)
            Если темнота - отыщи в ней свет,
            если пустота - заполняй бессмертным.
            Брат печальный мой, преданность моя,
            мокрый нос моей маленькой удачи,
            ведь не для того создан Богом я,
            чтобы эту жизнь называть собачьей?
            Оттого ее чувствуешь нутром
            и вмещаешь все, что тебе захочется,
            оттого душа пахнет, как метро,
            днем - людской толпой, ночью - одиночеством.

        Если темнота, если пустота - еще спасает укорененность в традиции. У него с традицией те счастливые взаимоотношения хулигана с барышней, когда личность, принадлежащая к определенному «социально-поэтическому типу», раскрывается неведомым до этих пор и ей самой богатством граней.
        Книга стихотворений Александра Кабанова «Айловьюга» (СПб.: Геликон+Амфора, 2003. - 144 с.) - несомненная удача издательства, осмелившегося выпускать поэтическую серию в твердой обложке. Издательству я настоятельно советую поменять корректора - ошибок много, особенно раздражают лишние запятые в текстах, и без того синтаксически затрудненных. В цитатах я позволила себе все ошибки исправить - очень уж это непохоже на авторскую орфографию и пунктуацию.
        Книга, объединившая лучшее из трех ранних книг и новые стихи тридцатипятилетнего киевлянина в двух циклах - «Время летающих рыб (1989 - 1994)» и «Сын-полкан» (1995-2003), совсем не похожа на книгу «молодого поэта». Она представляет поэта полностью сложившегося, масштабного, яркого, давно ожидаемого в наше время всеобщей рефлексивности, камерности, цвето-тоновой приглушенности - и хорошо осознающего свои возможности (и невозможности):

            Я на себя смотрю издалека
            зрачком непревзойденного стрелка
            и целю в скороспелый опыт свой
            отточенною стрелкой часовой.
            ......................................................
            ...Бессильна смерть. И есть тому причина -
            я жизнью болен так неизлечимо,
            что женщина любимая боится
            хроническим бессмертьем заразиться...
            И остается: ангелу - кружить,
            вспорхнув с декоративного камина,
            а мне - писать, а Вам - при этом жить,
            мои стихи в камине ворошить -
            банальное горит неповторимо...
            ..............................................................
             («Я на себя смотрю издалека...»)

        Открывается книга - не поверите - гражданско-патриотическим диптихом под названием «Мосты», первую часть которого я процитирую:

            Лишенный глухоты и слепоты,
            я шепотом выращивал мосты -
            меж двух отчизн, которым я не нужен.
            Поэзия - ордынский мой ярлык,
            мой колокол, мой вырванный язык;
            на чьей земле я буду обнаружен?
            В какое поколение меня
            швырнет литературная возня?
            Да будет разум светел и спокоен.
            Я изучаю смысл родимых сфер.
            ...пусть зрение мое - в один Гомер,
            пускай мой слух - всего в один Бетховен...

        Единицы измерения собственных чувств поэт, наверное, преувеличил из хулиганских побуждений - хотя кто его знает, а вдруг правда - Гомер и Бетховен... В книге больше ста стихотворений, и почти в каждом есть что-нибудь восхитительное, из каждого хочется процитировать строку, строфу, словосочетание, смысловой блок, словечко-неологизм - Кабанов очень увлекается рискованной игрой в слова-кентавры, игрой на раздражение адептов хорошего вкуса, игрой-напоминанием, что вкус молчит, когда вступает гений. Так, название книги, сочетающее русскую зиму и рок-н-ролльное «ай лов ю» - хулиганская проделка с частыми рецидивами: «Донкихочется мне сквозь лазурные выи степей...», «наших крыльев босикомых», «Фонтанго»: «Водевиль, водяное букетство, фонтан - отщепенец!», «Сентябряцая и колокольча», «полынь и потолкынь»...
        Еще хулиганство - грубое просторечие в стихах:

            ...............................................................
            Фраернулись эти волны. Отзвучало...
            Бедный чико, так и ты навеки сгинешь.
            Жопа в мыле у аркадьевских причалов -
            видно к шторму. Отойди от штор, простынешь.
            ........................................................................
             («Переливистей форели и печали»)

         «Вытягивает» все слишком рискованное на уровень поэзии - человеческая нотка, забота: простудишься. Сквозь все детали мира, не относящегося к человеку, продернута ниточка человеческого: «И гусеница медленно ползла, / как молния на вздувшейся ширинке, / наверно, миру не хватало зла, / а глазу - очищающей соринки» («Я отдыхал на бархате шмелей»). Средневековая система, отражение макрокосмоса в микрокосме, даже очень хорошо спрятанная под современный парик, наверное, - залог поэтического успеха, тогда «Стихи растут из ссор поэта с мирозданьем, / но их стригут в упор, их кормят состраданьем». Через сравнение с человеческим оживают абстракции: «И нет любви, и ненависти нет; / они ушли и выключили свет» («Мы ждем друг друга...»). Через пропитку человеческой жалостью приручается любая фантастика и экзотика:

            ................................................................
            Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,
            я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,
            я тебе разрешил из гусиного зада
            выковыривать яблоки райского сада,
            авиаторов Таубе, аэропланы...
            Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,
            И нетрудно по нашим губам догадаться -
            поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать...
             («Деревянные птицы настенных часов»)

        Или:

            .................................
            Засыпают рояли в кустах;
            каждый пахнет какао и кладбищем.
            Пусть приснится любовь черепах
            самым белым, нетронутым клавишам...
            .........................................................
             («На подушечках пальцев моих...»)

        Александр Кабанов может многое. Например, выдающийся он маринист:

            Море хрустит леденцом за щеками,
            режется в покер и похер ему
            похолодание в Старом Крыму.
            Вечером море топили щенками -
            не дочитали в детстве «Муму»...
            Вот санаторий писателей в море,
            старых какателей пансионат:
            ................................................
            Вечером - время воды и травы,
            вечером - время гниет с головы.
            Мертвый хирург продолжает лечить,
            можно услышат,. - нельзя различить, -
            хрупая снегом, вгрызаясь в хурму, -
            море, которое в Старом Крыму
             («Аппансионата»)

        Стук камешков, перебираемых волной, действительно похож на хруст леденца, а штормовой прибой - и жестом, и звуком - на азартное выбрасывание карт. А вот такое неожиданное сравнение сразу дает панорамную картинку:

            Был полдень, полный хрупкой тишины
            и свежести раздавленных арбузов.
            и горизонт, вспотевший со спины,
            лежал, как йог, на мачтах сухогрузов.
             («Был полдень, полный хрупкой тишины...»)

        Натюрморты у Кабанова не хуже пейзажей:

            Вечнозеленая накипь холмов. Алиготе...
            Словно кофейник, забытый на общей плите,
            берег, предчувствуя море, сбегает вовне, -
            ближе к волне, в лошадиной своей наготе.
            Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,
            Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,
            ............................................................
             (Вечнозеленая накипь холмов. Алиготе...)

        Музыка в его стихах живет на всех уровнях - фонетическом, жанровом, смысловом. «Ямщикнегонилошадейность» в его романсах не выглядит пародийной при всей гротесковости отдельных «финита ля бензин»:

            Я сам себя забыл о жизни расспросить,
            так забывают свет в прихожей погасить
            и двери перед сном закрыть на шпингалет...
            Я принял эту жизнь. Надежней яда нет.
            ...Зима - все на мази, все схвачено, браток:
            на каждое мгновенье придуман свой шесток,
            бензин подорожал, провинция в грязи...
            Шофер моей души, прошу, притормози!
            Застынь, застопорить и выпей натощак
            двойной одеколон студенческих общаг.
            Отчизны не видать - сплошные закрома...
            Шофер моей души, не дай сойти с ума,
            услышав костный хруст промерзших деревень.
            И в лучшие стихи - мои слова одень.
            Как в ярые меха с боярского плеча,
            одень стихи мои в рычанье тягача:
            пусть лязгает полями и согревает вас
            печальное чудовище моих бессонных глаз.
            Все схвачено, браток. Врагов понамело...
            Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:
            вот так вечерним летом стучится мотылек,
            как будто женский пальчик в простреленный висок!
            Остановись, мгновенье, в краю родных осин!
            Шофер моей души, финита ля бензин!
            Какой сегодня век? - Четверг, браток, четверг...
            А обещали - жизнь. А говорили: «Снег»...

        Но главное для этого поэта - работа с языком. В лучших традициях русской поэзии, он пытается оспорить языковые аксиомы. Мучают его, к примеру, фразеологизмы своей безвыходностью - и стих дает неожиданные разрешения ситуации связанности словосочетаний: «Выйду из себя - некуда идти, / а приду в себя - прихожу к тебе...»; «Я за словом «кастет» не полезу в карман кенгуру» или:

            ...........................................................
             «Овраг - мне друг, но истина - в валюте
            свалявшейся, насиженной метели...
            Мы одиноки, потому что в люди
            другие звери выйти не успели»
            ......................................................
             («Мы все - одни. И нам еще не скоро...»)

        Языковые пласты при интенсивной разработке смещаются, наслаиваются друг на друга - так, например, переживается «но» сразу через два свои смысла, союза и междометья:

            .......................................................................
            Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,
            возникают свобода пространства и верность Отчизне,
            и минутная слабость - остаться, в себя оглянуться,
             «но», почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! -
            в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы
            и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы...

         «Похоть» здесь явилась через «пахоту», которая отпала как вспомогательная ступень.
Сам поэт чувствует язык как резонатор бытия, доводящий предметы до максимальной проявленности:

            .............................................
            И, словно вплавь, раздвинув шторы,
            еще по локоть кистеперый,
            ты возвращаешься туда,
            где в раскаленном абажуре
            ночная бабочка дежурит -
            и свет, и жизнь, и боль впритык!
            Ты возвращаешься в язык,
            чтоб слушать
            жалобно и жадно
            рассвет, подвешенный за жабры,
            морской паром, по леера
            запруженный грузовиками,
            грушевый сад, еще вчера
            набитый по уши сверчками!
            ..................................................
             (Еще темно и так сонливо...)

        Из думы о языке выворот в гражданскую лирику кажется немыслимым, но:

            ....................................................
            Не знаю теперь, на каком языке
            доводят до Киева, Львова и Крыма.
            Цибуля и сало, икра в туеске...
            Гремит балалайка в цыганской тоске:
             «На што тебе пуля, которая - мимо?..»
            Украинский профиль, рассейский анфас,
            великий Славутич журчит в унитазе...
            Отчизны впадают в лесбийский экстаз,
            и что-то рождается в этом экстазе.

        Гражданская лирика становится естественной для этого поэта через потребность внятного отношения к миру, когда отыскивается иерархия Божьего и социального, соположение личного и общего, двойственность соотношения большого-малого: вроде бы страх масштабнее испуга, но испуг острее и больнее.

            .....................................................
            В сумасшедшей стране (топоров, полуправд, полуистин)
            Бог прощает того, кто себе не прощает корысти,
            кто себе не прощает ни Бога, ни черта, на друга.
            Пробуждается страх - и готов умереть от испуга...
            Наша память болтается, словно колхозное вымя,
            между ног исторических дат. Называется имя,
            называется город, а дальше, немного робея, -
            дом, подъезд, где в любви признавался тебе я.
             («Исторический романс»)

        Вроде бы все ясно - но амбивалентность любой ситуации может стать и спасительной, и гибельной, а какой станет - неизвестно:

            .............................................
            Наши буковки в землю зяблую
            сеет ветер. Но это он
            расшатал от безделья яблоню,
            под которой дремал Ньютон.
            Ересь - это страницы чистые
            вкровьиздатовских тонких книг.
            Сеет ветер - взойдет не истина,
            а всего лишь правда. На миг...
             («Как запретные книги на площади...»)

        Или:

            ...............................................................
            Знаешь, голубь СИЗОкрылый,
            что свободное паденье
             (всевозможных пьяных тел
            на асфальт лицом и рылом...)
            объясняют притяженьем,
            но бывают исключенья, как подножка и расстрел?...
            ........................................................................
             («Так бывает от любви»)

        Вроде бы все ясно с отношением к миру, в котором стреляют:

            ...................................................
            Мне снились корабли, идущие ко дну,
            японские стихи, одна шестая суши,
            где я купил тебе - ночную тишину,
            как копию пиратскую послушать.
            .....................................................
             («Бессмертие не спит»)

        Но именно в гражданской лирике обаятельный хулиган единственный раз за всю книгу становится пафосно серьезен - или наоборот, серьезность и ответственность за человеческие владения приводит поэта эстетической ориентации к гражданственности, судя по логике развития вот этого стихотворения:

            Мир недосказан. И оставлен нам
            в незавершенной прелести мученья,
            как женщина, обыденным словам
            уже не придающая значенья.
            Достигнув совершенства в немоте,
            уныло мореходствуя над рифмой,
            я понимаю, что - бессилен стих мой,
            замешанный на крови и воде,
            пред музыкой, одетой в кружева
            осенних рощ. Перед тобой, Россия,
            любовь моя бессильна, и слова -
            лишь способ выражения бессилья...
            Я знаю: твой полночный бег светил
            и все вокруг, в своем движение новом,
            придумал тот, кто это воплотил
            и не открылся ни единым словом.






Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service