Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Сергей Стратановский  .  предыдущая публикация  
Сквозь призму боли и ужаса
Послесловие к книге Сергея Стратановского «Тьма дневная: Стихи девяностых годов»

15.04.2008
Тьма дневная: Стихи девяностых годов
М.: Новое литературное обозрение, 2000.
Досье: Сергей Стратановский
         «Тьма дневная» – заглавие второй книги стихов Сергея Стратановского – полемически перекликается с названием знаменитого романа Кестлера, где воссоздавалась психологическая атмосфера Великого Террора. Но что для гуманиста-шестидесятника было лишь жестким и остраненным социолого-психологическим экспериментом, воплощенным в форму политического романа, то для современного петербургского поэта получает еще одно, причем двоичное измерение – метафизически-бытовое.
        Первое же слово этой книги стихов – «псевдоморфоза» – отсылает читателя к Освальду Шпенглеру, оно своего рода ключ к тому, что и как сообщит нам «Тьма дневная». По Шпенглеру, «псевдоморфоза» обозначает видимые, внешние социокультурные изменения, которые, претендуя на радикализм, тем не менее не затрагивают внутренней природы той или иной культуры.
        Мы – те же, что и люди 37-го года. Апо видимости – совсем другие. Да и мир вокруг нас притворяется свободным обществом, где худо-бедно, но жить как-то можно.
        Тьма больше не слепит. Однако нынче убийствен «день», и ежеденный террор обыденности подключает омерзительное настоящее к трагически ужасному прошлому.
         «Страшное», таким образом, перестает быть только «историей», которая когда-то происходила с другими. Великий Террор – это перманентное заисторическое состояние души русского человека, его незыблемое здесь-и-сейчас, а не только в 18-м или 37-м году – вот что обнаруживаешь, читая стихи Стратановского, вызванные к жизни языковой и ментальной псевдоморфозой последних лет.
        Источники террора – воля творца и тварная природа человека. Обнаружением этой природы с незапамятных времен занималась историософия, ставившая вопросы о смысле бытия в истории.
        Последним, кто всерьез писал о смысле истории, выделяя оба слова заглавными буквами, был, кажется, Бердяев. После него русская историософия благополучно почила в Бозе, по крайней мере как нечто претендующее на «научный дискурс».
        Осталась чистая теневая мифология, мощной рефлексией на которую и является поэзия Сергея Стратановского. Усилившееся давление анонимного мифологического, историософского пласта принимается ею как вызов. В ответ она утверждает, легитимирует право лирического поэта на рискованные, произвольно-субъективные сближения и аналогии, на ненаучные исторические или языковые фантазии и фуги, которые вновь рождаются из «духа музыки» – но на сей раз при убийственном дневном свете эпохи рынка.
        Поэт – душа по преимуществу ночная, а ночная музыка при дневном свете – зрелище сюрреалистическое. Именно зрелище, а не что другое, ибо она, эта скрипучая и скрежещущая музыка, обращена к оглохшему Богу.
        Оглохшему, вероятно, от базарного шума, от рекламных зазываний и криков человеческой боли – кричат в унисон продавцы и истязуемые, хозяева жизни и жертвы, жулики и романтики, омоновцы и чеченские беженцы, неграмотные палачи и «бедные евгении» с университетскими дипломами.
        Народ больше не главная ценность, не основной субъект исторического процесса, а всего лишь сплошной белый шум в ушах глухого творца.
        Народ больной страны стоит за стихами Стратановского как постоянная и уже не скрываемая боль, но в то же время и как некая опасная саморазрушительная сила, с которой не дай Бог столкнуться лицом к лицу:

            Подошел к хилиасту
                   и вмазал ему между глаз:
            Что, – говорю, – возникаешь,
                   зачем, – говорю – возникаешь
            Сука харизматическая... –

вот оно, знакомое каждому книжнику площадное рандеву ума и сердца нации, русский вариант «встречи зонтика и пишущей машинки на операционном столе», где совершается метаморфоза греческого «хилиа» в хулиганское «хилый» (по отношению к головастику-интеллигенту), а народная этимология проницательно низводит высокую «харисму» к бесовской «харе», к собачьей, сучьей личине.
        Мы все в той или иной степени испытываем сейчас нутряное давление подпочвенной языческой мифологии, и оно тем сильнее, чем более беспомощной чувствует себя классическая русская культура, чьи рефлектирующие, но «лишние», «маленькие» или «натурально-растительные» герои не способны ныне эффективно конкурировать с нерассуждающими Микки Маусом или Утенком Дональдом – иными словами, с инфантильно-глобальной бессловесной эстетикой Макдоналдса и Диснея.
        Как ни парадоксально, американизация массовых форм культурного бытия россиян реанимирует подавленные ранее доисторические дискурсы, и прежде всего – маргинальные, сектантские, варварские суеверия и обряды, превращая народно-государственное неоправославие в некую синкретическую форму языческой нацистской религии, которая активизирует темный хаос национального подсознания и действует помимо, «поверх» языка, на пугающе-невнятных, но весьма агрессивных тонах.

            В метро на Тютчевской ночует человек
            О, не буди его –
                          не то зашевелится
            В нем хаос яростный...

        Стратановский остро чувствует, как прорываются на свет Божий протуберанцы древнего хаоса – он регистрирует их выплески раньше, чутче других современных поэтов, может быть, потому, что он не боится выглядеть нелепым и несовременно искренним.
        В ситуации, когда прямое высказывание подобно появлению в библиотеке, скажем, Британского музея или Эрмитаже голого человека в очках и с книгой под мышкой, он имеет мужество словесно обнаруживать свой обоюдоострый, нарастающий ужас перед «ШИЗО плоти» и «ШИЗО смерти».
        Он говорит о жизни и смерти с лагерной серьезностью, не стесняясь трагической приподнятости и исповедальной откровенности. Он говорит о том, о чем нынче в стихах как-то неудобно, неприлично высказываться без цинической гримасы, без «одежды», то есть без той обязательной речевой фигуры иронического умолчания, какая индикатирует любое авторское сообщение, помещенное в контекст российской актуальной словесности.
        Смыслы, артикулируемые его стихами, вовсе не идеографические «маски», не ролевые имиджи – они как бы не отчуждены от лирического «я», но само это «я» переживается как нелепая кириллическая буква, заброшенная в иноязычный текст, набранный, естественно, латиницей.
        А ведь кириллица – это не что иное, как восходящая к Византии славянская духовная традиция, и в нынешней глобальной конструкции мира она радикально «неуспешна», она – свидетельство культурно-исторического поражения русско-византийского пути. Для поэзии же, которая фиксировалась кириллицей, такое поражение вообще чревато потерей достойного места «на пире отцов»:

            Азбуку монахов-славянолюбцев
            Буквы, знакомые с детства
            Буквы спрошу, хор кириллицы
            Отчего так злосчастны, спрошу
            Люди нашей земли
            Те, кому вы несли
            Свет в озябших ладонях

        Оглядимся: что есть исторический результат их монашеского подвига? Жизнь с электричеством, но без света, с радиаторами центрального отопления, но без тепла, с любовной книгой, но без любви. На каком языке говорит такая жизнь – на русском? на старославянском? или все же на древнегреческом? Как обнаруживает себя в языке этот стык унылого житейского абсурда и экстатической религиозно-философской истерики?
        Стратановский выработал собственную форму языковой саморефлексии. Его русский с точки зрения речевой нормы (середины) кажется не менее искусственным и измышленным, нежели традиционные сакральные «мертвые» языки.
        По своему строю язык его текстов ближе к койне или церковнославянскому, чем к английскому или современному русскому новоязу. Впрочем, элементы новояза то и дело появляются на страницах «Тьмы дневной», но появляются в странном качестве, будучи подчинены греческим словообразовательным моделям, античной системе сращения корней:

            Требуются учителя
            Звездоверства халдейского,
                             теософии тьмы инфернальной
            Наркодейства индейского,
                             порнософии фалло-анальной
            Требуются знатоки
            На солидные ставки
                             в оккультно-валютный лицей

        Современный поэт, как воскрешенный по федоровской методе Мичурин, взращивает невероятные словесные гибриды.
        Гибридизация – одно из центральных направлений эволюции русского языка в постперестроечную эпоху – возводится в ранг стилеобразующего принципа.
        Но гибридизация в «Тьме дневной» осуществляется, если так можно выразиться, по вертикали, с учетом иерархии смыслов. Эта книга демонстрирует поэтику насильственного и мучительного сращения «верха» и «низа», интеллектуальных вершин и физиологических бездн.
        Уникальность поэтики Стратановского на фоне актуальной русской поэзии в том, что он последовательно движется против общего стилевого течения, каковое можно определить как стремление вообще отказаться от оппозиции «верха» и «низа» в поисках нулевого, тотально демократичного письма, с упраздненной иерархией смыслов и лексических пластов.
        Напротив, поэзия Стратановского вызывающе авторитарна, в ней действует властный эстетический императив, подчиняющий свободу читателя жесткой, порой жестокой иерархии нравственно-душевных задач.
        Читая «Тьму дневную», я поймал себя на том, что почти беспрекословно подчиняюсь авторской воле и начинаю видеть окружающую всех нас жизнь как бы глазами просвещенного и образованного монаха-отшельника, переживающего состояние Богооставленности, в общем-то обычное для монастырской практики.
        Это состояние понималось как обязательная ступень духовного роста. Мы, конечно, не в монастыре живем, но именно поэтому так важно и существенно пройти вслед за поэтом по лестнице Восхождения, отмечая провалы и взлеты как факты уже не его, но собственной читательской биографии.
        И «Тьма дневная» дает все основания воспринимать поэзию Стратановского в качестве впечатляющего примера по-настоящему современной лирики, которая вызывает не только со-чувствие, но и инспирирует в читателе потребность внутренне измениться, взглянув на себя и на свое время сквозь очистительную призму метафизической боли.


  следующая публикация  .  Сергей Стратановский  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service