Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Игра в самого себя
Рецензия на книгу Леонида Гиршовича «Замкнутые миры доктора Прайса»

15.10.2009
Леонид Гиршович. Замкнутые миры доктора Прайса: Повести. — М.: Новое литературное обозрение, 2001


        Леонид Гиршович — бывший ленинградец (если о родине вообще можно сказать «бывшая»). После 1973 года жил в Израиле, в Германии. Профессиональный музыкант, скрипач, писатель. Его роман «Обмененные головы» вошел в букеровскую номинацию 1993 года.
        На этот раз миры доктора Прайса замкнули в себе две повести, связанные друг с другом почти виртуально. «Без стыда и без совести» — история зубного врача Леонтия Прайса («не стоматолога, а — зубного врача»), родившегося в Ленинграде и эмигрировавшего в Израиль, который на досуге занимается писательством. Литературный труд Прайса «Цвишен ям унд штерн. Быт и нравы гомосексуалистов Атлантиды» и является второй повестью этой дилогии.
        Структура текста напоминает жития святых или других выдающихся исторических личностей, пародируя все, что подвернется под руку, начиная с «Божественной комедии» Данте. Ирония над всем, и в первую очередь над собой и над читающим. Типично еврейский юмор — почти черный или, во всяком случае, темно-серый, временами доходящий до сарказма. Местами повествование напоминает тексты Юза Алешковского, временами клонится в сторону здоровой ироничности Довлатова, иногда его чуть сносит к Набокову. Несколько развязный шатающийся стиль, разболтанный язык оправдывают прием автора — говорение. Часто персонаж просто забалтывает читателя. Хочется попросить его помолчать. Ощущение одесского Привоза, где главное — не продать, а поговорить. Правда, этот метод «заговаривания» обосновывает сам доктор Прайс — «ненавижу лобовые столкновения с читателем». Наверное, во избежание такого столкновения ведет нас Прайс кружными путями речи.
        Гиршович знает своего читателя. Персонаж словно бы находится в аудитории и обращается к публике. Вот именно — обращается. Это не диалог, но и не монолог в одиночестве. Он видит реакцию зала и реагирует на нее, но не на конкретного слушателя, а на массу, не без основания рассчитывая, что толпой управлять легче, чем одним человеком. В каком-то смысле, Леонтий Прайс — артист разговорного жанра, он способен перестраиваться на ходу, меняя интонации — от интеллектуального зубного врача к убежденному цинику и графоману. Кажется, что способы развлечения слушателя придумываются на ходу, но все же они слишком органично входят в повествование, чтобы искушенный зритель в это поверил. Чего стоят полторы страницы текста, прочитать которые можно только в зеркале. (Интересно, каково пришлось наборщику?) Наверное, не найдется и десятка читателей, устоявших перед соблазном сбегать с книгой к зеркалу. Мне не удалось. И надо признать, Гиршович обманывает ожидания и здесь — зеркальный текст совершенно обычен, даже обыден — некое подобие энциклопедической статьи. Причем автор сразу же дает понять, что опытный читатель разглядит ловушку и не попадется в нее. Так Гиршович завоевывает доверие слушателей, разрешая им пребывать в заблуждении их и своего равенства. А чтобы читатель не скучал, изобретаются новые трюки. Так, в конце первой повести есть небольшие примечания к тексту, состоящие в основном из переводов с идиш. Даже если автор и не хотел здесь иронизировать, сам по себе этот импровизированный словарь имеет значение отдельной главы повествования. Необычайно выразительна эта смешанная языковая культура: «У меня есть схуёты», «Предать большому херему». (На самом деле, «схуёты» — это льготы, а «большой херем» — нечто вроде анафемы.) Персонаж то ли ёрничает, то ли пытается спрятаться за маской ёрника — «не обращайте внимания, это от застенчивости».
        Сарказм доктора Прайса, направленный на обидевшего его редактора Иванова, очень предусмотрительно отодвинут от автора. Герой демонстративно дистанциирован и от рассказчика. Хотя повествование и ведется от первого лица, в нужных местах автор сваливает всю тяжесть не очень красивых поступков на бедного Прайса. Раздвоение личности происходит так легко и непринужденно, что этот переход трудно заметить без соответствующего авторского комментария. А автор остается демиургом, предвосхищающим догадки читателя (впоследствии, впрочем, открещивается и от этого). «В одном из моих текстов говорится о врушке пустого завирушничества — я люблю таких. К чему это я? Да сам не знаю».
        Доктор Прайс выбрал целью своей жизни игру. Причем игру столь же примитивную, сколь и занимательную — своеобразная защита от обыденности и скуки. На фоне одного довольно неприятного случая с редактором израильского журнала, назвавшего Прайса графоманом, разыгрывается целый детектив с элементами саркастической эротики. И первоначальная идея мщения тоже становится мотивом игры в игру.
        Замкнутая система обеспечивает бесконечные вариации одного и того же сюжета из романа, написанного Прайсом в юности, — об оскорблении, мщении и обольщении. Повторение — неизбежность закрытого мира; что есть, тому и рады, другого взять неоткуда. Мир доктора Прайса замкнуло на себе самом, захлопнув ту книгу, которую сознание отредактировало и выбросило в корзину.
        Он еще и писатель, «видевший своей задачей создание совершенно изолированного, как бы замкнутого на себе мира». Таким миром становится жизнь гомосексуалистов Атлантиды. Чрезвычайная простота нравов и своеобразная среда обитания, где женщины (ктеисы) существуют лишь в виде приборов, «вылущивающих» детей от двух родителей-отцов. Так проходит жизнь в стране с именем Кровать родная. Братья Кал и Кол с мужем их Поносом кушают «соленые крысиные почки и белые кошачьи ушки в меду». Мифологизированно-сатирическое описание «быта и нравов гомосексуалистов», почитающих бога Цераса и сестру его Ягодицу, постепенно включает читателя в орбиту сравнительной физиологии, топонимики и этимологии советских времен и записанным на золотых пластинках житием кровать-роднойских обитателей. «Дом Кола стоял не как дом его брата Кала, под Жильем, а в самом центре Улиц. Вершина подбородка, где он стоял, была видна всем приезжим, а приезжие были видны оттуда. На другом подбородке стоял дворец Улицына. Город Улицы настоял на семи подбородках, и на каждом росло по зданию — семь домов, принадлежавших знатнейшим родам. Настоящее имя Улицына было Дохлый Гад».
        Библейский стиль описания жизни Она, Дона, Трона, Фрона и брата ихнего Пенька постоянно соскальзывает в неприкрытое ёрничество. Эпическое повествование размашисто и юродиво, в лучших традициях бреда и эзопового языка кухонных посиделок. Разумеется, антисоветское, по возможности переходящее в хорошо отредактированный текст без особых философских глубин, но и без видимых провалов и шокирующих обличений. Здесь Прайс то сжимается в точку, то распространяется на видимый мир Кровати родной, поглощая и вмещая в свое «черево» весь онтологический замысел автора. «Так, на грани сна и пробуждения Он сделался городом, а я писателем, поэтом замкнутого мира».
        Миры доктора Прайса действительно замкнуты. Тому, кого туда затянуло, обратно уже не выбраться. Выход возможен только в еще более замкнутую систему — внутрь, в самого себя. Прайс вынужден придумывать самого себя, устанавливать и отменять правила игры, самому подавать мячи и расставлять солдатиков. Партнеры по игре — фантомы, миражи сознания, привыкшего к такой среде обитания. Реальность — не более чем миф, возможность переделывания которого не подлежит сомнению. «Перед вами лишь черновик — один из множества возможных вариантов, сохраненных мною в виде исключения для потомков».
        На самом деле Прайс так же несвободен, как и другие игроки, для которых он и разыгрывает партию, просчитывая ее на несколько ходов вперед, расписывая роли для каждой пешки. Круги, очерченные Прайсом, сжимаются вокруг него самого, заставляя вступить в игру, специально предназначенную для него более умелым режиссером. Невидимый кукловод незаметно меняет роли, и Прайс сам оказывается куклой на веревочках. Не догадываясь о своей несвободе, о невозможности выхода из этого замкнутого мира, доктор Прайс продолжает свою маленькую жизнь, как и любой другой пластмассовый манекен в запертой на ключ витрине модного магазина в отсутствие хозяев — до тех пор, пока перед ней находится хотя бы один зритель.
         «Всякий закруглившийся мирок, будь то городок или отжитая жизнь, не допускает множественности, а — наравне с престолом или светом (высшим) — обретается в данной точке пространства лишь при одном условии, что иными точками ни пространство, ни время не располагают».


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service