Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Из печали
Лена Элтанг. Каменные клены

14.08.2009
«Знамя»
2009, №8
Лена Элтанг. Каменные клены. — М.: АСТ, 2008.

        «Наши тени стучатся в окно безлунной ночью, прижимая расплющенные лица к стеклу, они пугают нас, взрываясь переспелой вишневой настойкой, засыпая кладовку мелким стеклом и кровавой мякотью». Уэльс кельтских героев и ведьм, Дилана Томаса и дождя. Где под камнем, возможно, закопан дракон. На берегу моря, полного чешуи, тины и заклепок от кораблей-призраков. И одновременно — любая страна, где происходит трагедия чуждых и непохожих. Для которых дерево Иггдрасиль не менее натурально, чем пчела. На которых злятся отец или учительница — потому что не знают, что им ответить. Которые не могут «со всеми», даже если хотят. «Люди любят тебя за то, что им не нужно напрягаться, чтобы осмыслить твои слова и поступки». А если напрягаться приходится? Тогда ты — дура. Или ведьма. И во всякий бред о тебе поверят, стоит только рассказать его поподробнее. Люди знают о нас гораздо больше, чем мы думаем. Но еще больше они лишь думают о нас и ошибаются.
        Отталкиваясь от тех, кто знает, как жить, от довольных друг другом, домом, погодой, подгоревшей овсянкой, человек уходит в молчание. Сначала — только играя, выдумывая приглашения от других на день рождения или открытки от путешествующей подруги. Потом глубина чуждости становится все больше. Не жалоба на непонимание, а давление внутри человека, сжимающее душу до плотности стали, лезвия, закаленного до абсолютного холода, непроницаемого и блестящего. «Нетерпение и мучительная скука кипели в ней, будто кислота в реторте». Девочка — одновременно старуха, в сосудах которой известка мешает крови бежать быстро. Своеволие, охрана собственной личности порождает одиночество. Рассудительность, смешиваясь с одиночеством, порождает отчаяние. Даже ее отцу страшно жить с таким человеком, и он ищет тепла у кого-то более обыкновенного. Прочие бегут подальше от холода и притягиваемого им зла. А пружина «насильно стиснутого времени» все равно когда-нибудь распрямится и ударит. Втягивающий колодец вины. «Страх и вина — вот два хрипло гудящих меха вашей шкатулки». За виной — досада. А за ними — безумие, уютное, «как календарь примет и поверий — в нем галки и ласточки падают в трубу, смертельная петрушка цветет перед домом, гнев угасает, привязанность еле тлеет».
        Чужая и чужой блуждают каждый в своем лабиринте. Сырость и смерть, сон и тоска, Лукреций и фрески Тьеполо. «Опиумная вялость и жестокость к себе». Мир, смещенный, как в стихах Александра Введенского. В постоянном присутствии истории: «упрямая ирландка бросила нас на произвол судьбы, как римские легионы — Британию». В постоянном присутствии мифа и волшебства. Ведьмами тоже становятся от тоски. Говорят с мертвыми, потому что с живыми не получается.
        Столкновение с внешним оставляет ощущение фальши. Например, дружба — «и слово-то неудачное, в нем ужиное из-под камня скольжение, рыбий жир, что заставляют слизывать с чайной ложки, дрожь от залубенелых варежек на школьном катке, какая еще тебе друж-ж-жба, уайтхарт?» Обычный человек вытесняет тебя из жизни, уводит твоих мужчин, даже твое имя, и в то же время притягивает теплом и подвижностью. Но от обычных чужому — только злая шутка, горсть репейников в пакете вместо конфет.
        Человек порой пропитывается другим. «Так молекулы дерева, если верить маме, замещаются молекулами воды, во мне так долго шел этот ее валлийский дождь — колючий, терновый, сплошной, не знающий никаких дождевых правил, а просто идущий себе куда глаза глядят — что я уже не вижу границы между графствами, где сухо, и графствами, где мокро, я не вижу границы между ней и собой» — но в другом человеке этого дождя нет, и он эту границу еще как чувствует. Но если другой близок, как я, то и ненависть к себе на него прекрасно переносится. Порой нарочно толкаешь другого, ожидая от него слов, плача, хотя бы вспышки — а вместо этого молчание. Ненависть, тлеющая внутри, как уголь в глубоких пластах. Ненависть, неотличимая от страсти. Человек пытается опереться на время. «Лучшее средство от ненависти — это закопать ее поглубже. В земле сухая вражда пропитается многолетней прелью, размякнет, разъяснит себя, перестанет быть жестким проволочным комком, в котором нет ни конца, ни начала». Но это помогает мало. Мучает жажда прикосновения к другому — и прикосновение другого. Героиня Элтанг — женщина, не находящая себе равного — но с индивидуально-сдержанным, а не цветаевским взрывным темпераментом, когда горечь уходит не в крик, а во все более спрессовывающуюся замкнутость.
        Погруженность в себя нарушает разговор с миром, с предметами. «Вещи, которые жили у Саши в голове, были другими, ненадежными — стоило вызвать их в памяти, как, быстро блеснув, наполнив виски шумом крови, они медленно соскальзывали в прошлое, в нижний слой жизни, чтобы через день или через год снова оказаться наверху». Человек становится самодостаточным, но в этом — его катастрофа. Он медленно исчезает в собственных фантазиях, замерзает в собственном холоде. У Элтанг есть элементы детектива, но главная загадка не в том, кто убил (потому что никто не убит), а в том, чтобы понять, что произошло, а что вымышлено. И тут без помощи других, свидетелей, не обойтись.
        В отсутствие любви — сухая гниль в крыше, терновые ветки у крыльца, сырость в постели. А если любовь — то такая, которая изведет того, кого любишь (что-то похожее есть у Пола Боулза в «The Sheltering Sky»). «Слова душат меня, не умея вырваться из моего тела, сорваться с распухшего, тяжелого от обид языка». Но «какой смысл давать словам волю, если сам несвободен», если — в тисках вины, обиды, тоски? Так жесткость ломает сама себя. Недоверие, неспособность открыться загоняют человека во все более глухую пустоту. И в ней придется отдать хранимое за бесценок, по ошибке и не тому, кому нужно. «Лордом беспорядка» в старину именовали распорядителя на балу в замке — в лабиринтах печали так не хватает беспорядка и праздника. «Не успеешь кого-нибудь вспомнить, как выясняется, что его не было».
        Лейтмотив блужданий — странные травы, тоска по магии, могущей хоть что-то уладить, делающей мир живым. «Есть трава перекоп морская, мала собою, листом темна, а цвет ворон, как отцветет — стручками, видом добра. Человеку положить в головы — спит три дни немочно. Положить против воды и вода раступитса. А корень как есть человек».
        Но в этой чуждости растут содержательность и объем личности. Ведьма притягивает, человек вглядывается в нее, старается понять, приблизиться, тратит силы и время, радуется при малейшей удаче — совершенно не замечая обращенной к нему любви обычной девушки, у которой за любовью ничего нет, лишь прилипающее тепло. Но как помочь выбраться из железных скоб? Из бесцветной виноватой осени? Очень трудно сказать «не бойтесь», «все хорошо» — потому что на открывшееся тепло могут ответить ожогом холода, или потому, что другой может просто не услышать. И продолжаются блуждания между доверием и отказом, притяжением и страхом. И трудно понять, желает ли человек приблизиться — или ему нужен только спутник по его воображаемому. Разучившиеся говорить вкладывают себя в дневник, который имеет смысл, только если его найдет и прочтет кто-то другой. Богатство, специально закопанное для вора. Как можно попробовать говорить, не говоря, даже боясь сказать? Пристегнуть свой рукав к рукаву другого человека.
        «Когда любишь кого-то, то знаешь о нем странное, и чувствуешь дикое, и видишь весь его дремотный ил, и зеленую донную мглу, и слепнущую в нем небесную силу. Но ты не боишься» — хотя этому умению учатся долго. Все уладится — случаем, вмешательством обыкновенного, которое приняли за необыкновенное, потому что надеялись, что это невозможное все-таки может быть. Прошлое случилось, с этим уже ничего не поделать, «вода, превращенная в кровь, уже не станет водой, но можно — можно! — отвернуться и не пить», простить и открыться.
        Мало книг, настолько полных острой меланхолии и тоски, как у Элтанг. Но мало и книг, в которых печаль настолько светла — хотя порой этот свет резок и безжалостен. И эмоция именно создается языком, а не называется, так что чтение становится порой трудным. Это путь по тупикам личного сознания, которые, при всей их тяжести, предпочтительнее аморфного безличного тепла. Глаза, раскрытые безнадежностью, любопытством и пониманием, больше видят.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service