Досье

Писательская и читательская стратегия у Данилова напоминает поведение тритона, который регулярно линяет, сбрасывает свою кожу. Смысла в этой коже немного, но, разглядывая ее, перестаешь принимать ее всерьез и лучше понимаешь того, кто линяет. / далее

Ритуал всегда адресован не людям, а хотя бы условным, но небесам, вот с этой условно-небесной стороны проза Данилова на нашу жизнь и смотрит. / далее

А знаете, как всё началось? Взял я как-то вечером одну книжку Данилова, почитал немного, и думаю раздражённо: «Ну что за ерунда?» Отложил, конечно. Потом ещё месяц прошёл, я снова открыл Данилова – на сей раз не в виде книги, а в виде рукописи, оказавшейся в моём ноутбуке; дело было, для красного словца добавлю, в парижском аэропорту, и мой рейс задерживался. И тут вот меня, что называется, накрыло. До сих пор не отойду, хотя из Парижа уже прилетел. / далее

Объяснять Дмитрия Данилова очень трудно. Непосредственная радость от его фразы, от всей ауры его письма, непроизвольность порыва навстречу пишущему и описывающему осложняются у профессионального читателя кучей литературных и философских ассоциаций: как это получается? на что это похоже? что за этим стоит? / далее

Подозреваю, что такую инертную с виду, сугубо эмпирическую прозу, воздействующую на читателя чем-то неуловимым, мечтали писать очень многие. Но много званных, да мало избранных. Вспоминаются авторы французского «нового романа» (Саррот, Роб-Грийе, Симон, Бютор). Думается, впрочем, здесь близость скорее конвергентная, нежели генетическая. / далее

Новая простота. Именно что новая. Ибо все хотят или сложного, или глупого. А тут – наив и примитив. Даже предисловие забавное и хорошее. Автор его, Данила Давыдов, сначала, конечно, рассуждает («смертный приговор реализму», «постконцептуализм», «продуктивный аутизм»), а заканчивает вот так: «Нас часто путают с Дмитрием Даниловым, потому что мы оба толстые, с бородами и зовемся похоже. Знаете, мне это лестно». / далее