Досье

Я пытаюсь вернуть огромный пласт жизни или даже чаще просто помянуть миллионы людей, которые жили, рожали детей, воевали и много о чем думали.
Большинство из них погибло. Но у них была своя правда, и, какие бы ошметки, ничтожные обрывки от нее ни остались, восстанавливать эту правду необходимо. Иначе мы ничего не поймем в нашей общей судьбе.
Мир так устроен, что и при жизни человека, и после его смерти здесь, на земле, справедливости немного. От кого-то, например белых и красных, сохранилось огромное количество документов, а от других, чья роль в русском ХХ веке была не меньшей, — почти ничего.
Тысячи и тысячи проповедников, странников были бесписьменными, они передавали свои знания из уст в уста. И найти то, во что они веровали, чего ждали и на что надеялись, непросто. В любом случае я пытаюсь это понять. / далее

В прошлом году на Московской международной книжной ярмарке «Книгой года» объявили роман Владимира Шарова «Будьте как дети». Попал он и в шорт-лист «Большой книги». Ходил в фаворитах Букера, но премии не получил. Респектабельная журнальная критика реагировала вяло. Газетная, от гламурного Данилкина до ворчливого Немзера, была вежливо-недоброжилательна. О Шарове по-прежнему говорят: «Писатель для писателей». / далее

У меня был роман «След в след». Я таился и прятал рукопись у физиков и у друзей мамы, на территории Курчатовского института, где действовал режим секретности. Потом кто-то прочитал роман и сказал: пора отдавать в печать. На дворе уже был 89-й год. Но журнальный вариант текста я сам безнадежно испортил. / далее

Владимир Шаров — романист-исследователь, романист-испытатель. «Опыт драматических изучений» — так Пушкин обозначал в черновиках жанр болдинских шедевров, известных нам как «маленькие трагедии». Так я понимаю и жанровое своеобразие романов Шарова. / далее

Одни критики называют писателя Владимира Шарова живым классиком, а другие - литературным провокатором и создателем жанра альтернативной истории. Для одних его сюжеты захватывающе детективны, для других изобилуют сложными размышлениями. В центре всех его романов драма русской истории ХХ века. О ней один из самых глубоких и самых спорных российских писателей Владимир Шаров беседует с литературным критиком и литературоведом Марком Липовецким. / далее

Всегда, когда отдаешь рукопись, наступает чувство полной пустоты, «вычерпанности». Сам себе кажешься сухим колодцем. Очень тяжкое ощущение – словно ты кончился и дальше ничего не будет. И каждый раз это чувство совершенно искреннее. Ну а потом постепенно начинает что-то мелькать, вырисовываться, какой-то самый общий и пока еще неопределимый образ. / далее