Досье

Сюжетное и риторическое развертывание в этих вещах воспринимается как планиметрическая условность, и литературоведческое определение «план текста» здесь не кажется мертвым. Эти тексты действительно выступают как планы — планы какой-то местности. Пространство подобно ожившей карте, но существует вне и помимо системы координат. Точнее, мы не способны эти координаты привести в систему. / далее

Поэтический сборник трех авторов объединяет не общность поколений (хотя внимание литобщественности ко всем троим оказалось прикованным недавно, так что можно говорить о «позднем вступлении» в поле словесности) и не географический признак (Ровинский живет в Дании, Сваровский — в Москве, Шваб — в Израиле). Поэтов роднит принадлежность к «новому эпосу». / далее

Некоторым образом книга «Все сразу» Арсения Ровинского, Федора Сваровского и Леонида Шваба — редкое, если не беспрецедентное явление в практике новейшей русской поэзии. Вспоминается разве что задуманный в середине девяностых, но так и не осуществленный коллективный сборник Александра Анашевича, Дмитрия Воденникова и Дмитрия Соколова, но сравнивать вышедшую книгу и книгу, так и не опубликованную, было бы странно. / далее

По факту Шваба. В данном случае все почти просто: это самое условное облако пытается реализовать себя — в любых структурах, не делая разницы между их происхождением и свойствами. Учитывая их, подбирая структуры, чтобы разместить там, — что-то, разумеется, потеряв, — свою, достаточно разреженную структуру, которая заполнена неизвестными внутренними напряжениями между также неопределяемыми элементами, требующими подстановки неких определенностей. Опуститься, осесть, заменив свои составляющие на имеющиеся в рознице, так чтобы взаимосвязи в какой-то мере сохранились. / далее

Среди иллюзий, связанных с писательским ремеслом, есть одна, жизненно ему необходимая. Полагаться на нее можно не больше, чем на «рукописи не горят», но и отказаться не удастся — слишком важные вещи за ней стоят. Эта иллюзия — вера в само письмо и его способность к самостоянию. Говоря проще, мы упорно приписываем тексту бытие, отдельное от авторского, утверждаем его витальность, его независимость, его реальность. / далее

Что-то есть – в синтаксисе или нарочных искажениях грамматических норм – неуловимо роднящее эти стихи с текстами Арсения Ровинского или Ирины Шостаковской. Но есть и важное отличие: полное отсутствие надрыва. Трагиэйфорический фарс здесь не мог бы прижиться. Здесь живет созерцание искаженного мира. Едва возникающий надрыв, и так уже закамуфлированный пунктуацией, немедленно дезавуируется. / далее