Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Сергей Стратановский  .  предыдущая публикация  
Червоточина нашего времени
О стихах Сергея Стратановского

16.04.2008
Арион
2003, №1
Досье: Сергей Стратановский
Сергей Стратановский. «Рядом с Чечней. Новые стихотворения». «Пушкинский фонд», СПб. 2002


        В моем заголовке есть одна неточность: время уже побежало не наше, чужеватое, ихнее... Но оно бежит сейчас, а мы еще при нем существуем, пишем и читаем и, стало быть, правомочны вот это, при нас написанное, обсуждать.
        Между «уже» и «еще» есть заштрихованная полоса, где прошлое наползает на будущее, и мешанина того и другого принимает причудливые очертания, подсвечиваясь попеременно то прожекторами из будущего, то колеблющимся светомраком былых суеверий и заблуждений. В этой питательной мифологической свалке и копошится сознание современного поэта, выхватывая оттуда огрызки античных сюжетов, прилаживая к ним совковые окончания, оснащая их еще афганской воспоминательной или уже чеченской хроникальной дичью, затем в «лохани мочи и в говне» совокупляет одно с другим, и получается, «бля», новый Тристан Корбьер...
        Прошу прощения у читателей, но они к подобной лексике должны были уже привыкнуть, а я к тому же пользуюсь ею строго цитатно и закавыченно. Кроме того, я спешу заверить рецензируемого автора, за творчеством которого уже много лет слежу с симпатией и сочувствием, что я его искренне считаю в числе талантливейших из ныне действующих поэтов. Я просто пытаюсь адекватно передать эффект его стихов и для этого пользуюсь его же средствами.
        Чтобы лучше понять, как устроена поэзия Стратановского, одной этой книги, пожалуй, маловато: она довольно тонкая, и не все темы в ней в полную меру проявляются. Но если заглянуть в предыдущий, довольно объемистый томик, выпущенный издательством «НЛО» под названием «Тьма дневная», то можно понять и оправдать применение автором тисков, кувалд, сдвоенных словосочетаний, брани и других столь же неделикатных силовых способов на малых, чаще всего в несколько строк, пространствах его стихотворений. Этим оружием поэт воюет против идеологических чудовищ, с помощью которых общество мучает свою постоянную жертву — отдельного, так называемого «маленького», человека.
        И в «Тьме дневной», и в сборнике «Стихи», еще раньше выпущенном в Петербурге, автор более всего нацелен на агрессивные идеологические мифы. Обычно это — какая-нибудь «радость народов», утопический самообман, связанный с далекой, но действенной, а то и весьма приближенной к нам историей. Хороший пример, известный еще со времен самиздата, его композиция в двух частях «Суворов». В ней прославленный полководец, гордость русского оружия, поворачивается наподобие экспоната так и эдак и с иронической серьезностью рассматривается, уже давно никому не опасный, со всех сторон. Лексика стихотворной композиции о Суворове в точности соответствует двум современностям: его тогдашней, — как ею пользовался «Пиндар северный» — Державин, и нынешней, — контрастно соседствуя порой в одной строке:

            Полнощных стран герой. Находка для фрейдиста.
            Оба стиля могут соединяться и весьма гармонически в одном пассаже:
            И пьют из грязной чаши мира
            Россия с Польшей — две больных сестры.

        В результате с идеологического любимца сами собой спадают бронзовые доспехи, и он предстает кукарекающим, хотя и кровавым юродом...
        Сталинские мифы разоблачать теперь легко из-за того, что они уже разоблачены другими, но нельзя не признать, что они живучи, потому что державны. Стратановский находит свое определение для такой бесчеловечной великодержавности: «Смертопуть многотолпный», — так он переводит на русский популярное, с чуть вонючим дымком, словосочетание «Беломорканал». Он пишет стихотворение «На смерть утопии», но и растерянно вопрошает: «Как же нам без нее?..»
Так кто же этот сочувствующий мифу мифоборец — неужели сам поэт? Нет, не всегда, — его лирический герой ведет происхождение от философствующего мужика из поэмы Заболоцкого «Торжество земледелия». Надо ли говорить, что это — отнюдь не автор, а лишь одна из его иронических масок, наподобие персонажей Зощенко, которые приспосабливали абсурдные курьезы эпохи к своим кумеканьям и делишкам? Но — без комикования! К таким же утрированным ликам можно присоединить и утопических водопроводчиков Платонова, пытавшихся мудрость кривошипношатунного механизма приложить к общественному мироустройству. Лирический герой Стратановского — из той же породы, хотя и не пролетарий. Но с тех давних пор он, немыслимо далеко ушедший вместе со своей страной по зигзагам истории, продолжает представлять собою тип трагического недоумения. Потрясенный переменами, он, в сущности, тоже вышел из гоголевской «Шинели», но трагедия его — прежде всего интеллектуальная, и она заключается в несовместимости в одном сознании мифа и бытового факта. То, как должно быть, в его уме не сходится с тем, как оно есть.
        Каждое стихотворение Стратановского — сшибка, контраст несопоставимого, конфликт укромно-малого с непомерно-громоздким, что в какой-то степени сродни проблематике «Медного всадника», но навыворот. Формально это выражено полу-свободным, объемом на четверть, на треть, максимум на полстраницы стихом, в котором изредка попадаются рифмы, а дактили чередуются с анапестами так, что невзначай могут имитировать гекзаметры. Последняя строка нередко бросается недописанной... А тематику, годную для поэта философско-иронического склада, ушедший век оставил богатую. Например, Чечня.         Эта тема, едва будучи названной, немедленно политизирует стихи, делает их злободневными и полемичными. Или, например, Россия, которая оказалась несчастливо расположена, судя по заглавию книги, «Рядом с Чечней». Во всяком случае, — в опасной близости, достаточной, чтобы заняться уничтожением соседей, которые поклоняются иным богам:

            Истреблением племени
            Вечно враждебного
                        мы запятнали свой путь
            Сквозь века и народы.

        Здесь сразу узнается русский интеллигент с его всемирной отзывчивостью, стыдящийся своей истории, своей армии и своего правительства, признающий чужие национальные интересы или идею, но отрицающий саму правомерность таких интересов и идеи для себя. В этом отношении новая книга Стратановского построена очень четко и даже по своей композиции почти симметрична. Вот, с одной стороны, Чечня:

            Собаки Грозного...
                        зубами рвут погибших...

        Кого — чеченских взрывников или российских солдат? Текст отвечает: «Вчерашних королей дворов и дискотек». Так кто же они? Мне в этом намеке чудится окуджавский Ленька Королев из арбатского двора, погибший в ту, большую, войну. Но в нынешней — не до сентиментальных куплетов, и вот уже Ленька-король едет по Грозному «в животе бронезавра», то есть в упомянутой выше «лохани», громит город вакуумными бомбами, а потом на алкогольном привале пожирает «ухо врага чернолицего, лично убитого...» Что бы сказал Булат? Булат, наверное, мог бы ответить двояко — либо запричитать: «Ах, война, что ты сделала, подлая...», либо победно промаршировать: «Мы за ценой не постоим!»
        А вот Церковь высказывается в этой книге до неправдоподобности однозначно, даже с соблюдением прямой речи.

Церковь сказала: «Воины, чада мои,
            Уничтожайте нещадно
                        врагов веры нашей,
            как собак одичалых, уничтожайте.
            А про Христа милосердного
                        мы беседу начнем, как вернетесь
            С поля смерти — калеками».

        Здесь, может быть, остроумно подмечено слабое звено христианской теодицеи (наши «белибердяевы мутные» решали ее лишь через Тайну), но насчет Чечни — не знаю, таких проповедей я, например, в Питере ни разу не слышал. Зато в Белграде — да, своими ушами слыхал от православного священника, внушавшего прихожанам: «Мусульмане — не люди». Ну, и чада его, конечно, делали свои практические выводы...
        Вот в такой ситуации и в таких сопоставлениях особенно парадоксальным представляется мне сознание русского интеллигента, который неисповедимо где-то там, в Боснии, горой стоит за «сербских братушек», а у себя оказывается ровным счетом наоборот: «рядом с Чечней», на стороне «ее непокорных ущелий». Эта загвоздка и всажена в самый нерв книги. Ее лирический герой, с пролежнями от недавнего гнета, сострадает чужому и попрекает свое — даже свою культуру за ее глухоту к шуму чужих страданий, за ее неторопливые прогулки «в парке славы российской».
        Стихотворение с эпиграфом из Ахматовой «Но в этом парке не слыхали шума» написано безупречно и емко, без единого лишнего слова и даже без рифм, и поэтому сразу же из него выступает его будоражащая и несколько провокационная суть, вызывающая на спор, на защиту лучшего, что у нас есть. Даже спокойный тон стихов, включение в текст ахматовского эпитета и приближающийся к гекзаметру размер кажутся намеренно стилизаторскими, пародийными. Получается укор тому, что само было укором. Нет, все-таки наша словесность и в Золотой век, и в Серебряный чутко отзывалась как на ближние, так и на дальние беды — из Ясной ли Поляны, из Стрельны, из Царскосельского парка... Да, она могла быть гражданской, но ни в коем случае не должна (ни сейчас, ни в будущем) становиться партийной, то есть принадлежать одной, пусть даже самой честной и прогрессивной, политической группировке. Эту поправку к некрасовской формуле, выношенную опытом прошлого века, хочется передать и «нашему» времени.
        По другую сторону от чеченского и симметрично ему находится раздел стихов о России — он краток и потому уравновешивается лишь заодно с примыкающим к нему разделом стихов об... увы, о смерти. И в той, и в другой теме есть своя безысходность, от которой читателю, вместе с лирическим героем, хотелось бы завыть, но...
        Надоело, обрыдло, не надо.
        Есть, однако, и свои игровые парадоксы, построенные на контрастах: например, «черного запоя» и «белой горячки». Или — дворянина Блока и воспетой им революции. Описаны похороны крокодила, то есть «нового русского» на валютном кладбище. Есть там и русский мусульманин, который:

            Из Афгана вернулся, из плена,
            К матери, к братьям своим,
                           и на встрече с родней, за столом
            Плюнул на пол с презреньем.
             «Грязно, — сказал, — вы живете:
            Водку хлещете,
                        мясо нечистое жрете
            И Закона не знаете».

        Этот конфликт возвращает нас к изначальной чеченской теме, которая не исчерпывается в книге ее первым разделом. Центральной частью, наподобие Терека, делящего враждебные территории, является «действо» на основе чеченского мифа — сцена в стихах под названием «Пхармат прикованный» в параллель трагедии Эсхила «Прикованный Прометей».
        Попадание стопроцентное. Выбор сюжета исключительно удачен, мифологическое и здесь совпадает со злободневным: по изначальному эллинскому мифу Прометей, укравший для людей огонь с неба и научивший их обманывать богов, был в наказание прикован к горе на Кавказе, где его страдания оплакиваются хором тамошних вейнахских (то есть чечено-ингушских) женщин. В «действе» участвуют Ужу (видимо, Гермес), представитель верховной администрации Селы (Зевса), явившийся, чтобы склонить Пхармата покаяться перед Селой, а заодно оправдать высшую политику «хозяина жизни», создавшего людской «первочереп». Люди сами должны были поработать мозгами, чтобы там вспыхнула искра божественного разумения, а вместо этого они воспользовались краденым. Попутно к этому возник вопрос:

            Но прав ли народ, прославляя
            Подвиг хищный
                        и доблестью высшей считая
            Ремесло хваткорукое?

        Народ в виде женского хора прославляет «вора гордого» за то, что уже не приходится есть «мясо сырое, коренья робких растений», и заодно осуждает Кузнеца (наверняка — Гефеста), двурушника и коллаборанта, что под давлением сверху заковал народного любимца и гордеца.
        Итак, на героическую основу Эсхила поэт накладывает фольклорный сюжет вейнахов, и они легко и точно совпадают. Это — несомненная литературная находка. Более того, соседствующие с обеих сторон разделы книги нагружают легенду современными образами и реалиями, заставляют прочесть ее в свете злобы дня и наоборот, в виде титанов и богов представить воротил чеченской кампании.
        Однако, если трактовать этот миф в критических перспективах, как это сделал Гораций, то народный благодетель и мученик предстанет дерзким и нерасчетливым плутом. Тогда и в чеченском «действе» из тени ущелья выступит не женский, а мужской хор с гранатометами и фугасами, приспособивший краденый огонь отнюдь не для варки кореньев. Неизбежным будет и появление орла (может быть даже эмблематически двуглавого), который наведенной ракетой разнесет в клочья печень Джохара Дудаева.
        Мифоборец здесь оказывается сочувствующим мифотворцем. Но если искать правду не на войне, а в книгах, то можно ли найти ее в сборнике стихов Стратановского? Вряд ли: уже потому, что в каждом из его стихотворений содержится более чем одна правда. Философ-парадоксалист, он их сталкивает лбами, и из них высекаются искры. Искры чего — прометеева огня? Нет, скорее — иронического сомнения, едкого скепсиса, словесной игры и гражданской трезвости.


  следующая публикация  .  Сергей Стратановский  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service