Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Николай Кононов  .  предыдущая публикация  
О романе Николая Кононова «Нежный театр»

13.08.2007
Дмитрий Авдеев
Досье: Николай Кононов
        I

        Мне хотелось бы воспользоваться всего одной строфой Николая Кононова как поэтическим ключом к внутреннему механизму его последнего романа:

        Поймай рампеткой лен эфира
        За волокно
        Волны, лизнувшей мочку мира
        Чрез губ окно.

        Здесь непрерывная цепочка метафор напоминает сложное гимнастическое упражнение (о чем писал некогда Игорь Померанцев) и образует, по сути, единое приключение превращающегося смысла. Мы не видим развития, разъяснения, сюжета, объединяющего образа; все заключено в смысловом и звуковом усилии, гимнастическом обнажении языка.
        Кажется, подобным образом построен и «Нежный театр», актуальное зрелище и иллюзорное действие, попытка прорвать прозрачные декорации, дотянуться до ближнего своего. Метафора театра, или, еще точнее и лучше, – кинематографа, как завершенной, выученной наизусть жизни.
        Он отворачивался к скользкому сине-черному окну и вглядывался в бездонное никуда. Сквозь проницаемый лик своего отражения. Как-то по-особенному тихо, безглазо. Но молчание его было не тихостью, а чем-то вопиющим, словно он собирался что-то такое важное для одного меня тихо и торжественно произнесть.
        Все проистекало как в очень плохом кино, будто вот-вот услышу треск ленты. И все оборвется.
        Потом, не выдержав этого труда, отец тяжело ниспадал в мутную стопочку водки. Словно сам опрокидывался в нее. Тихо и обреченно крякнув. Хлебал постные щи с грибами.

        Так продвигается это повествование – ритмичными, равномерными толчками «словно», «будто» и «как». Прочие стилистические фигуры («Тусклый триумф – бронза в вестибюлях») также метафоризируются, подчеркивая тотальность принципа. Сама сюжетная линия состоит из нескольких поездок, путешествий, переносов, в сущности, лишь уточняющих (через уподобление) известный заранее итог.

        II

        Сознание ластится к бытию, вылепливая сложный, никогда не повторяющий себя орнамент. Слово Кононова, кажется, брезгует готовой формой. Отсюда его мнимая стилистическая эклектика. Бросающиеся в глаза экзотические изыски, вроде «лампионов», «средостений» и скрытых цитат из Анненского, отнюдь не самодостаточны: именно они растревоживают готовый застыть текст, оттачивают аналитический инструмент.
        Необычные слова у Кононова повторяются и начинают восприниматься как термины своеобразной научной дисциплины, как дань всепоглощающего стремления к максимальной точности и емкости высказывания. Их легче подчинить своей воле, наделить собственным произвольным значением. Автор отчуждает слова, вырывает их из родной стихии – этой же цели служат излюбленные им эпитеты «особый», «иной», «специальный», «лучший», «прекрасный», «непомерный» и весь бесконечный запас русских превосходных степеней. И это стремление отдалить и приподнять слово над стертой поверхностью речи выходит далеко за обычные стилистические рамки.
        Этой же цели служит необычный, смещенный эпитет. Некоторые описания и сентенции в «Нежном театре» заставляют вспомнить Платонова, но «стилизующая» функция здесь отсутствует, сменившись «терминологической»:
        Вот она опустилась на сиденье, достала плохую книжку, и ее слабый лик мелькнул, окунувшись в буквы. Я тоже прочел какое-то краткое предложение, другое, реплику, и она перевернула страничку.
        Сильнейшим реагентом этой смеси остается метафора, чаще всего одушевляющая или, наоборот, уподобляющая живое существо механизму. Этот жернов вращается особенно неистово, перетирая в алхимический порошок обыденные значения, приготовляя едкие, опасные смысловые составы. Метафора Кононова не синтезирует, не сближает понятия – она лишена когнитивного пафоса, не содержит итога. Она динамична и драматична, и части мира, отсеченные ею, оживают и движутся собственной волей:
        Первым выступал из сумерек дух холода, будто скалывают лед. Запахи, естественные и измышленные, наступали на меня, как ансамбль плясунов – с топотом каблуков и шорохом юбок, с хлопками сухих ладоней. В конце концов химический «Шипр» хлестал меня по лицу еловыми лапами.
        Интенсивный аналитизм формирует целые объемные эпизоды, насыщенные утонченной художественной схоластикой: псевдосиллогическими оборотами, начинающимися словом «ведь», риторическими вопросами, разветвленными доказательствами ad absurdo. Все эти подступы, возвраты, комментарии напоминают еретический апокриф или же леммы к таинственной теореме.

        III

        Но принимаются здесь свидетельства лишь вещественные, реальность не утраченная, но насущная («нудящая и язвящая», в терминологии героя). Ладонь отца, пороховая татуировка на плече, скульптурные ступни. Мартиролог деталей, вызывающий жалость, которая выступает у Кононова как «самый лучший императив», провидение людей и вещей в их конечности, смертности, отдельности. Жалость универсальнее сострадания, ведь невозможно сострадать луне. И оно никогда не смогло бы так легко отвлечься от себя, вспыхнуть прекрасной фантастикой:
        У самых кулис на ловитву мышей шли легко вооруженные длинными острогами кошки.
        Совы бесшумно вздохнули, чтобы вот-вот заухать, ведь они, преисполненные нетерпения, только дожидались знака.
        По телам червей в глубине неотвердевшей почвы скользнул липкий браслет судороги.
        И люди должны были одновременно вздрогнуть.

        Герой «Нежного театра» уподобляется платоновскому Вощеву, собирающему «предметы несчастья и безвестности». Но структура, внутренняя форма героя Кононова совсем другая, она полностью определена (вернее сказать, непрерывно творится) первым лицом повествования, которое было бы невозможно для остраненного «сокровенного человека». Герой Платонова живет эсхатологическим ожиданием, в «Нежном театре» круг времени завершен, нужно лишь высказаться, сообщить об итоге, прописать его «быстрыми литерами».
        Текст романа наполнен констатациями оконченности возможного познания:
        Я понял, что все исполнилось. И мне можно не жить дальше. <...>
        Я все про себя навсегда понял. <...>
        ...я понял: в моей жизни никаких событий больше не будет. <...>
        Мне стало ясно, что забвения не будет.

        Эти «остановки», или «вспышки», образуют некий пунктир, ритмизирующий, размеряющий массив текста, подобно стихотворному размеру. Важна определенная четность, симметричность этого построения: путешествие с отцом, повторенное одиноким героем, две попытки самоубийства, две жены и т. п. Словцо «вторичник» как нельзя более идет характеру героя «Нежного театра», и трагический финал венчает эту серию повторений, с зеркальной переменой ролей: герой совпадает наконец с собственным отцом, оставаясь собой, в который раз обнаружив в себе чаемую способность к завершению. Но и финал не упраздняет открытую Кононовым «асимптотичность» духовной жизни.

        IV

        Герой «Нежного театра» обречен на изнуряющий, бескомпромиссный поиск, заставляющий его то любовно перечислять интимные детали, то впадать в исступление идиосинкразии:
        Вместо молодого морозца, исчеркавшего тогда белыми порезами заголившиеся поля, стояла ясная лирическая осень с мерзким сияньем и гнилой мягкостью. Даже шиповник по обочинам шоссе пустил новые невыносимые цветы. И, глянув на такое здоровье, я в тяжелом угнетении поворачивал с трети пути.
        Это единство притяжения и отталкивания было намечено еще в начале предыдущего романа Кононова «Похороны кузнечика», где колебание между брезгливостью и омерзением и стремление «прилепиться» к священной, родственной плоти обозначали столь существенное для героя Кононова искание истинного целомудрия.
        Здесь неприложимо традиционное понятие о самопознании, дельфийский символ в формулировке из платоновского «Федра»: «кто я, чудовище, сложнее и яростней Тифона, или существо более кроткое и простое, но причастное божественному уделу?» Истина, которой домогается герой, не представима логически, но обнаруживается в телесных, чувственных проявлениях.
        Истины подобного рода не могут быть усвоены. Время, в котором они существуют, – краткое и емкое время приключения, происшествия, авантюры. И кажется поэтому неслучайным упоминание в этой книге томика «Путешествий Гулливера», «позлащенного стократным чтением». Остается лишь описать маршрут и ландшафт, открывшийся путешественнику: не спуск в коническую воронку ада, не прустовское восхождение – всего лишь легкий, соскальзывающий уклон.


  следующая публикация  .  Николай Кононов  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service