* * *Одинокая девочка в розовом, бредущая по раскалённому городу,
как скучающий единорог в сумеречном лесу,
кто выпьет твою кровь, когда ты подрастёшь,
чтобы получить власть, так много власти
над тобой, надо мной, над всеми нами,
чтобы повелевать странами и народами; что с тобой станет,
когда ты вырастешь? Будешь ли ты видеть во сне
отцветшие сиреневые кусты и нежную дымку неба,
или, как я, только падающие самолёты, в которых мы лежим, обнявшись,
а пилот прощается с нами, бесстрастно, заученными фразами,
с победной улыбкой на обезумевшем лице.
* * *
Мокрый асфальт напомнил мне детство; чёрная дорога домой,
блуждание между долгом и любовью, слишком короткий путь,
не успеваешь выплакать все свои слёзы,
пока идёт дождь, он и бесконечен, и недолог.
Случайно на повороте взглянешь вверх и увидишь
трёх журавлей, которые вместо того, чтобы сомкнуть строй,
разлетаются. С этой минуты мир оказывается сломан.
Птицы не собираются в стаи, магнитные шарики отталкиваются,
а мы оторвались от ставшей невесомой земли.
И это, без сомнения, последняя осень.
В каком-то смысле они все последние.
Пока удавалось не остаться наедине с долженствованием,
только с любовью, и если вдруг повезёт и сейчас,
и если это были не журавли, а голуби или галки,
то, может быть, мы ещё стоим на перекрёстке,
кусая губы, чтобы не расплакаться,
пока мокрая дорога похожа лишь на себя саму,
а дождь на дождь, как это и бывает у взрослых.
* * *
Ехала домой на автобусе, идущем через Сомпа. Казалось,
лишних полчаса дороги лучше, чем ожидание другого рейса.
Серело, облака спускались всё ниже. Осень, казалось, проржавела,
потемнела, влажные умершие листья падали с ветвей.
Давно я не ездила через забытые земли. Через пустоши,
депрессивные посёлки, мимо оставленных заводов, заколоченных магазинов,
заброшенных домов, через это пространство упадка,
в котором искала и не могла найти красоту.
Может быть, мне не хватало солнца, в котором даже сквозь камень
прорастает кипрей, или молодости, в которой развалины
всегда означают увлекательную историю,
а не смерть, конец и уход.
* * *
Как и что мы оставляем на земле, когда улетаем,
почему земля, если смотреть сверху, необычайно важна,
куда девается то, что проявилось под нашими ногами
изрубленным на квадраты полем, где оно теперь —
никто не успел оглянуться, как всё затянулось прощанием,
вечным облачным снегом, пеленой непролитых слёз.
Кто же привычно клялся никогда не забывать,
даже когда улетит, взмоет, оторвётся,
как всё гремело внутри, и ветер бросал его,
и качал его так, что он не знал, где на самом деле
его звонкое тело, а где растерянный воздух под ним —
тысячи блестящих осколков, попадающих в сердце,
искажающих зеркала затопленных глаз.
* * *
В детстве, как всем, мне было страшно умереть,
потом невыносимо было думать о смерти близких,
потом казалось невозможным, что человечество
потеряет все свои знания, исчезнет в бесконечности без следа,
и не будет всех наших мыслей и чувств, таких неповторимых,
потом стало жаль и машин на стоянке, в каплях летнего дождя,
и даже дурацкой песни из окна второго этажа.
А теперь страшно, что я переживу всех, пусть на минуту,
и мне придётся хоронить этот мир.
* * *
Как ещё себя чувствовать, когда вопреки всему
природа начинает своё восхождение от высохших и сгнивших корней
к цветам, обволакивающим неумело выставленные в пространство ветви,
к стрижам, появляющимся внезапно сначала в южном микрорайоне,
а потом и у нас, в северном, просто просыпаешься утром от свиста.
Казалось бы, пара тысяч шагов, а стрижам нужна целая неделя
заселить дом за домом всё наше внезапно ставшее уютным подкрышье.
На улице не включают освещение — скоро время белых ночей,
но сейчас это простая экономия, и даже если тьма — хоть выколи глаз,
звёзды почему-то не светят, возможно, они улетели в южные широты
взамен гусей, протянувшихся над нами колеблющимся кружевом,
гогочущим вышитым полотном — заселять обезлюдевшую тундру.
Неловкое чувство, будто мы это всё совершенно не заслужили,
но нас опять простили за всё, не надеясь
на ответное прощение, что́ с нами поделать, столько тысячелетий весны,
стрижей, цветущих вишен, малиновок, серебристых облаков,
а мы всё ещё воюем друг с другом, и яблоневый цвет
пролетает над жерлами пушек, покрывая неоплаканные могилы.
* * *
Человек выходит из невидимой стены в прозрачную дверь
деревья осыпаны инеем и замерли
ни единого прохожего перспектива смыта
небо держит снегопад словно туман
ветер умер свет едва брезжит что-то случилось
у человека нет сил думать об этом невозможно вращать эту землю
даже ступать по ней непосильная ноша
но случайное растение в окне оно кажется дышит
его тело изгибает стекло дыхание проникает вовне
проявляет строения крыши лопасти ветра
город становится виден на тысячу километров
в нём редкими вспышками просыпается жизнь.
* * *
Кабинка фуникулёра поднимается в горы
к последнему поезду, развозящему по домам
работающих в долине. Стеклянный куб
движется в полной темноте медленно,
или, может быть, совсем не движется,
застывает, или опускается вниз.
Может быть, мы уже давно в космосе, и неясно,
где верх, а где низ. Ночная тьма погасила вначале огни долины,
потом фонари канатной дороги,
а потом и острые зубцы елей на перевале.
Не потерялась ли наша стеклянная клетка?
Где мы, взволнованные туристы, не знающие дороги,
на каком мы свете, на этом или уже на том?
Держимся друг за друга, смотрим на бесполезные часы.
Спящие рядом с нами продавщицы, плотники и маляры,
с заломленными утомлёнными руками,
с бесцветными в синем свете лицами,
убаюканные неслышным шорохом движения,
живы ли они, живы ли мы, летящие в неизвестности
в беззвёздном космосе или в глубине планеты
к своему тёплому земному невидимому жилью?
* * *
Я бы хотела перемешивать воды океанов.
Нет, не изменять мир, не переворачивать землю,
а просто парить над границей вод, окуная ребристые руки
по обе стороны, сдвигая линии, наблюдая,
как течение съедает фракталы, следы моих ладоней,
возвращая гармонию в хаос.
И воздух на границе, невидимо принадлежащий
каждому океану, разный, не перемешиваясь, входил бы в лёгкие:
Тихий в правое, а Атлантический в левое.
Что отвечало бы тело, изумлённое тем, как причастно
к таинствам мира, наверное, как обычно,
старалось приникнуть к нему теснее, чем примыкает разум,
чтобы не просочилось никакого ветра, никакого света, никакой тьмы.
* * *
Мои предки никогда не жили у моря.
Поэтому они не знали того чувства простора,
счастливого одиночества пловца,
потерявшего берег из виду, но помнящего, куда плыть,
когда наскучит одиночество.
Мои предки жили у рек, и всегда видели другой берег.
Реки, как сосуды, были полны земным,
случайным и рукотворным, человеческим и животным,
древесным и глиняным, всем, что нужно для созидания.
Как же я себя чувствую, отправляясь в путь,
пересекая открытое море на утлом судёнышке,
не видном ни с одного из берегов, —
будто я взяла с собой целую планету,
переговаривающуюся радиостанциями и маяками,
сплетённую разными наречиями, расами и обычаями,
качающуюся в бесконечности,
и мне приходится верить в то, что она знает,
куда надо плыть.
|
