Пал травыУтяжелённый пламенем луга:
чем твоя роща встревожена?
Машина сонорности реет,
сбрасывая листовки,
ожидая panzerkampfwagen
с чугунным плугом. [Ангел моторно-стрелковый, подсечно-огневой Власов] Венская бухта в логове мойры
— это мираж:
рыбы изрыли поле, ища спасения
в тисовых вёслах, срубленных на корню.
Культурный слой засекречен:
работает Аненербе:
пулемётные гнёзда Кунсткамеры / византийские рушники / солдаты
полощут хитоны в подтопленной борозде.
Стих 11.22
[младенец в лучине Волги] как Эмбрион,
распятый на дне рогатки. Сосновый хлор —
и в норы святой Прискиллы. — Дискурс
теряет силы, где только что было время. [Правнучка Бафомета играет в гольф головой Иоанна.]
Белая лента
Я подселил в твою ногу луковое божество,
вызволил двигатель из спутавшихся волос,
спел в рудниках глаз о логове вездехода. [В лагере розовой глины] молочная пастораль
смыкается с каблуком офицера. Колония муравьёв
покидает крепость [Антиохию до христиан]. Сын браконьера топит навозом костёр,
копья дымятся, как штурмовые флейты,
белая лента тянется через двор —
мёртвый в траве ефрейтор.
Логово Пруста
1. [В логово Пруста] Мы идём сквозь взорванные деревни:
Высох просёлок на дне ладони. Паровая насыпь в носу,
и ребёнок купает шприц в мутных глазах котельной. Твой старенький палисадник
хоронит шельф, замученный якорями. В бёдрах лесной воды скрывается континент:
так будет, пока не споют псалмы: розовая говядина, снег восторга,
вальс в кровяных сапогах и коровье тело, нарушившее порог. Я говорю:
мы ещё не усвоили — и тут же тепло во рту. 2. Нам вынесли тёплое молоко. Комья сыра вынули из земли.
Винным деревом истопили прорубь. Пока мы спали, выпал розовый снег,
и гроздья навыкли к сучьям. Утром мы испекли камней
в домне за поворотом и подожгли сарай. Кони вспыхнули, как сухой тростник,
и долго бежали в топи. Гривы их гасли, как мёртвые языки.
3. Умирая, он перепрятал сонник. Но сон обнаружил ферму, и в то же лето
дом занесло травой. Мы поджигали пальцы, боясь уснуть, теребя фамильные
гениталии в Nightcall-холле. Блейк говорил, что Он был здесь, снимал росу
с посиневших-в-огне-дороги. Малышка Pretty похоронила куклу: с тех пор
заеблись подхоранивать: то щепку, то луковицу лица, то крайнюю плоть монарха. 4. В ту осень тутовое, герметически-впуклое божество поселилось на дне колодца.
[И ничем не атрибутировано.] Мы ему купировали десну. Принесли Гельвецию,
встроенную в блесну, и огни Богемии, собранные в осадок. С тех пор затучнел батат,
обогрелась пашня, но ты истончался и ускользал, обжигая угли во рту пруда, озвончая
линию брода. Оставляя пожарный гидрант свидетелем перехода. Так тянулось и до зимы,
пока не сковало грунт. К февралю выгорела полынья, и я больше не узнавал.
На привале в корнях секвойи
Номеру ветра: дерево выгорело внутри, вымок торфяник в огне сезона. Выпростав руку из-под корней, дремлет легионер. В лампе на дне проёма: влага его жены, струпья сторожевого. Торакс хрупкого светлячка, пятка ересиарха. — Утренний сон выпекает скальп в острых корнях Ливана. А он всё стоит: хиленький палисадник на тёмном склоне. Смо́лы секвойи сгущают воздух. Легионер окунает в пламя нёбо походной ризы. И снится на построение.
О неузнавании
* Не поэма, но слепок косой сохи: перегной
одноухой гидры с рыжей луковицей в лице.
Что и пёс, возникающий из возни, я пишу
лишь о языке: недостроенный лес в лесах,
тьма руины в ребре повозки, винный след
на голени бригадира: и походка твоя не та,
что была ещё час назад. * Мы беседуем и уже близки. В этой чайной
[на дикой сопке] подают конденсат быка.
Страшно думать о своре гарпий, что
усеяли вымя дрона: я не знаю их языка. * Может быть, я стою за спиной, пока ты
читаешь текст, написанный в поезде на
Москву. И в руках моих тёплый грунт, и
в постели твоей темно. Не узнаю́ твоих
пролежней, брат/сестра. * От летней кухни — где же они — ключи [?]
Fascination
1. Морем дроблённый сын, Пасынок недотраха
& войлочный раб Магриба. Мы ворвались, как псы,
в недра твоей жаровни. На тазовом дне сестры —
чёрный дагерротип, бьющий о круп гидранта, олово
красных скал, эректильно ясных, как розовая заря
в битве при Родословной. 2. В Лоне-Всех-Матерей мы нашли котлы,
полные чёрных дев: кубических маргиналий на древе солнца:
Так зарождался Вепрь — архиерей-суккуб, алый олимпионик
дикого многоборья. Его пенис, что жжёный дуб,
выкован в глотке льва. Его фасции вымочены в огне,
угольные мембраны тонки, как снег на острове Пасхи,
как риза идущей по темноте [о, масло её священно].
О, риза идущей по темноте. О, анестетик. О, пенис,
зарытый в снег под пристальный вой собаки. 3. Как бы урод пеленал пизду, погружая терновый якорь
в просеку между глаз. [Перверсивная хроника гениталий],
первые полосы говорят: отсоси мне, Багрянородный, при
детских яслях. В царскосельских палатах снег
и неубранный камень, и пруток обеднённого semen
в период полураспада. Только горничная поёт: шестиглазый,
безглавый агнец, как хоть тебя ебать. 4. Роза орёт в ночи. Les gnossiennes отирают крылья
в чесночной бухте. Дикая эскадрилья, что микрофлора,
множится на лобке. — Мой друг перестал кончать после
бойни: вепрь он одинокий, чёрный монтажный кран,
он стоит, эрегируя к небу. 5. Фосфорный или кассетный: саженец в тёмный грунт
— что олень утопал в норе, исходя истомой. Грохот
цикад осадных, схватки в машинном масле. Фригиден
английский сад, пока не пришла заря: пока не намотан
флаг на танковый ход бобины — кассетный боеприпас
с хроникой нашей ебли. 6. Волчья ступня во рту. Широколиственный анус — ступа
для взгонки фасций. Пехота кончает в луг, предвкушая
топкий frottage в траншее. Фертильна ли плоть скопца,
помыслившего обрубок? 7. Комья руды намокли, вкушая олений рёв / в ров окуная
вялые прутья смоквы. Смоклось твоё лицо, слиплись
воскрылья вульвы. Мы шли сквозь пружинный лес
эрегирующих волов, что сеяли бурю
в бурых от крови гнёздах. 8. Ты посвятил ей почти-катрен, выстелил ложе
в объёме домры. Кубический метр моря
вырезал на костре. — Позже пришёл пароль:
Спизжена Бафометом, пока ты, ласкаемый
пасторалью, спал и спускал во сне. 9. Шлемоблещущий латник, зычный легионер,
топит Суэцкий канал твои грузные члены, отдавая
барочной драме как бы краплёный круп,
как бы упругий шлейф твоей тягловой римской,
орнаментальной кузины-прозы. 10. Молния возжигает снег. Поджигает терновый куст,
откуда голос сквозь бурю: наслаждайся рокотом фасций, сын,
отцовским бесчестием насладись, выеби мать —
и орден мальтийский скорми островному суккубу. 11. И буйвол всех океанов как бы имеет нас: в иле на берегу
стонут моллюски, радужные скорлупки. Розовый жемчуг
в глотку берёт блесну. В уретру, как бычий цепень, иглами
входит бриз. И боги [черви] дрожат, как каменные жуки.
|
