Где-то в ЕвропеНа одной фотографии мы стоим вдвоём.
Я смотрю вверх, ты смотришь на меня. За нами
кто-то разбомбил церковь.
Я фотографирую оконный шпингалет.
Откуда-то из сердцевины Европы
еле-еле пробивается свет
осыпающегося времени.
Десять миллионов поездок
Планета летит и летит
в пустом и холодном пространстве.
До ближайшей звезды восемь минут со скоростью света
или десять миллионов поездок в магазин
за молоком.
Переменная облачность постоянна.
Сквозь неё пробивается синий свет,
смешиваясь с кофе.
Камера обскура
Лежу тихо. Я спал, теперь медленно впускаю
в себя день. Из окна льётся свет, птицы
поют. Я не постигаю свет. Он есть чистая вода и абсолютная мощь.
Достаточно капельки августа, чтобы свет создал
на стене картину, которая есть и которой нет,
словно это — воспоминание.
Вижу, как просыпается маленький мальчик. Потом его семнадцатый
май. Потом начало восьмидесятых и День независимости. На картинке
синяя пластмассовая дудка. Маленький
мальчик просыпается, и свет медленно втекает в него.
В этот миг всё хорошо.
Может быть, где-то есть варёная колбаса,
бутылка лимонада. Может быть, они были на параде и,
может быть, мальчик прикорнул на клетчатом коричневом диване
и кто-то протрубил в его синюю пластмассовую дудку.
Словно это серебряная труба.
И он просыпается за пределами времени. Где свет
всесилен.
* * *
Было время, домой возвращались шхуны.
Шли по воде, переваливаясь с боку на бок, —
такой походкой идут в огромных отцовских ботинках.
Утёс никуда не делся,
приседает, поросший жёлтой травой,
и выпрямляется вересковый снова
из-под тёмного и липкого
водяного ковра,
где ламинария чахнет
как стариковская щетина
на выцветшей щеке.
Старые волны волочили шхуны
на своих спинах,
к доскам причала прилеплялись морские жёлуди,
ангелы мокрыми крыльями приветственно махали им,
словно уставшие ждать матери, поселившиеся в воде,
которая то поднимается, то опускается вновь.
И взгляд искал, находил
надувные шары и флажочки,
якорный буй и сети, и сладкий дизельный запах
разбавлял безвкусный воздух.
Будущее — там, где никогда не наступит.
И по-прежнему гладит далёкий абрис
первый, робкий спросонья лучик света, сбережённый тьмой.
Думаю о том, как бы сделать так, чтобы
моя неизбывная глупость
не вела
к разрушительным последствиям.
Чтобы было очевидно — я действую из добрых побуждений.
Ведь вокруг так много умных людей.
И они сидят на зелёной траве,
глядя на медленно проплывающие облака,
облака, прокладывающие себе путь по небу
между людьми и солнцем.
Умные люди не размахивают руками и не сжимают кулаки.
И в этой тишине, в этом всеобъемлющем покое
я не знаю ничего, что было бы достоверней
прошедшего.
Июль
Тёплый воздух.
Осы силятся догнать катер
и пропадают из виду.
На горизонте, в синеве,
возвышается, словно канатоходец,
контейнерное судно.
Между его сертифицированной, системной,
рутинной и отрегулированной работой
и моей несколько
поистёршейся душой
покачивается мечта.
|
