— труп Полиника
                               — кормилица (слушает радио ‘Фивы')
                               — пьяные стражники
                               и Тиресий в роли женщины
                               — вероятно, Софокл
                               — голос из бункера
                               — возможно, Исмена
                               слов не давали: 
                               — Антигоне, Креонту, хору,
                               фиванским старцам (они танцуют)

                                                                 меня моих он прав лишить не может (Soph. Ant. 48)

I. стены фиванские семивратные, смутная земля завалена уродливыми повялыми цветами, на сцене лежит военная форма, из неё как будто бы голос

тела хорошо себя чувствуют в земле
тела хорошо себя чувствуют в огне
тела хорошо себя чувствуют во мгле
тела хорошо себя чувствуют в тишине
тела хорошо себя чувствуют в чистоте
тела хорошо себя чувствуют в пустоте

только в воздухе
телу
опоры нет
утешения нет
погребения нет
вот так прогниёшь
две тысячи лет —
никто не узнает

что моё имя значило
многобранный
что настоящий герой
был брат мой

его имя есть в микенских текстах
а я
был семья ему
или что-то вместо

того что были мы была война
как водится из крови и говна
не потому ли наши имена
запрещены и смерть запрещена

мой прелый труп у стен лежит
вот так две тысячи лет
и каждый мимо спешит
пройти
как будто меня
здесь
нет

опоры нет утешения нет
лишь чьих-то скупых возлияний след
но я себя оставляю сам
птицам окрестным и псам

II. кормилица убирает сцену под звуки шипящего помехами радио, новости переменяются дурацкими джинглами и(ли) рекламой

из каждой радиоточки
пропавшие сыночки
тупые разводки
боевые сводки
болевые точки
и это ещё цветочки

на каждой передаче
цели задачи
перебои недостачи
чужие плачи
но это ещё ничего
не значит

из каждого утюга
оскал врага
оторванная нога
пришитая нога
армейская сапога
короче говоря всякая пурга

из каждого канала
жертвы трибунала
разбой персонала
но лучше если
вообще нет сигнала
и это уже немало

ведь куда
ни круть
и куда
ни верть
везде
объявляют
смерть

III. на смену кормилице заступает ватага облезлых и пьяных стражников, которые выглядят гражданскими. они общаются, пируют, танцуют, принимают в гостях известную девку

пришла во двор трактирщица
слепая знаменитая
небритая немытая
как воротник побитая
и сразу предрекать

что будете заказывать
какое прорицание
к советам преждевременным
мол вам не привыкать

вы ходите по лезвию
с улыбкою нетрезвою
как надлежит тиресию
туманно так ведёт

а кто напьётся вдребезги
и всё как надо сделает
не делая ни капельки
вовек не пропадёт

причины нет печалиться
ушедшее наладится
безвыходно грядущее
пророк ты или не

у высших сил украдены
царю подсказки дадены
а ты богов не спрашивай
на чьей те стороне

чем станешь незаметнее
чем станешь единичнее
тем гаже и циничнее
придётся подыхать

и разве только музыки
и разве только буковки
одни придут инкогнито
у тела постоять

мы радио не слушаем
мы огненную кушаем
и что бы с нами ни было
давайте что ли все

раз два три
раз два три
раз два три

тут смерть ли поёт
тиресий ли
все сели
и уши
развесили

кто за столом у богов голодал и лишился десерта?
разве тебе не милы нежных фиалок венки
вечер цикады вино поцелуи кино синекура
жир лапши с ушей? пленник пиит идиот

IV. сцена пустует, меняется свет, вероятно, Софокл (а может, и нет) входит, вынимает фотографии, на которых не различить лиц, читает подписи на обороте, это — гимн человеку

исключителен белый свет
много в мире разных чудес
но странней человека нет
и страшней человека нет
особенно если
он исчез

а мог бы пахать
землю родину мать
и волну утомлять
кругосветную

и язык понимать
птиц зверей или рыб
и приманивать их
на приманку свою
разноцветную

положим на это
больно смотреть
но человек был создан
чтобы умереть

благодолен! многоумен!
он не верит сам
всяким там на свете
голосам

только чудесам на свете
верит и живёт
но как только скажет нет
сразу пропадёт

кто выше надежды
искусство чтит
тот первым однажды
проснётся убит

без Правды без голоса
без конца
отряд не заметит
потери лица

наш город глотает
безликую речь
такую которую
не уберечь
одинокую такую
до сих пор
хор не считается
плевать
на хор

V. сцена пустует, меняется свет, входит стражник с блокнотом и пытается, плохо успевая, записать последнюю речь, которая доносится из темницы

who's in a bunker, who's in a bunker?
I have seen too much
you haven't seen enough
you haven't seen it

уж керы близятся
а гемона всё нет
а был ли гемон?
было никого

нет, так, разумеется, нельзя начинать
зачеркните, пожалуйста

пространство выжито и воздух сжат
я вам пою такую аллилуйю
что мухи профетически жужжат
и крылья их липучие дрожат
предчувствуя холодную гнилую

нет, так не годится
зачеркните всё,
кроме мух,
прошу вас

я скитался как плющ по глухим городам
и теперь оказался здесь
белый свет исключителен не по годам
но больше его чудесь

я видеть не в силах и вряд ли смог
расслышать бы в темноте
надрывный рок регулярный слог
те звуки уже не те

словно я заполняю пустой эфир
всем тем из чего запрещённый мир
состоял когда-то и был таков
и мне нравилось как он был
и поэтому я позабыть готов
его и уже забыл

стоп, погодите
зачеркните вообще всё
уж больно мне это что-то напоминает

а какая твоя любимая музыка?
а что ты любишь есть?
я вот не ем уже пятый день
и больше не буду есть

а есть у тебя друзья? семья?
во что они любят играть?
война закончилась? там ничья?
а больно умирать?

не надо это записывать,
кретин!

мои ногти в земле моё тело синяк
из ссадин сочится гной
и хотя мне страшно не знаю как
правда была за мной

когда бы я выжил
никто бы меня не услышал

вот это последнее оставьте,
наверное

VI. меняется свет, и, возможно, Исмена выходит. повсюду пустая сцена, с собой у Исмены два клубка. она плохо одета, полудика, растрёпана и безумна от горя. она прислушивается
и с трудом собирает слова

я знаю эту музыку возможно
ты этой музыкой когда-то и была
играла музыка и было невозможно
что ты умерла

в каморках вахтёрских
на табельных складах
конторах филёрских
больничных палатах
звучали твои незаметно слова
из самого глупого волшебства
трёхтактовое что-то

раз два три

я помню ты мне раньше пела
а я молчала а я не смела
ведь я исмена
я измена

смерть неожиданна как песня
заигравшая на середине

и клавиши были чёрным и белым
по ним нам было всё понятно
и жертва была никому не нужна

теперь про тебя совсем не знают
с тех пор живут и умирают
а я осталась одна

я помню
ты мне приносила клубочки
такому
катиться и жить
другому не быть
ты говорила
смеялась
и резала нить

не время ест своих детей
это люди едят людей

мальчики едят девочек
девочки съедают мальчиков
в один присест
люди себя поедают сами
только меня
никто не ест

молчит страна что вечно голодна
какая музыка
такая тишина

VII. Исмена уходит, меняется свет, на сцене больше никого нет, играет мазурка фа-диез, появляются фиванские старцы (с ними стражники) и пытаются под неё не танцевать. звучит радио. будто бы это его голос

в трагедии борьба ведётся безвозмездно
за правду за царя
трагедия общественно полезна
и жёлтая заря

рассчитывать не на что
всё решено
ничего не имеет значения

а раз выйдет говно
так это давно
обстоятельств стечение

тут мор ли играет
тиресий ли
от счастья
уши
развесили
все
кроме мух,
прошу вас

много на свете разных чудес
например человек
если он исчез
куда
ни круть
и куда
ни верть
он
побеждает
смерть

фиванские старцы
приходят на танцы

раз два три
раз два три

зыбкое горе
забудется вскоре

раз два три
раз два три

у стен веселится безмолвный народ
а кто вспомнит державного урку
с таким не танцуют мазурку
того не берут в хоровод

10-11.08., памяти П.К.