Литературные проекты

Посмертный Царьград

1
пляски

Старухи прыгнули в подземную рубаху,
толпою с улицы впихнулись в рукава,
стозевну чудищу клянясь и славу рокотаху,
неповоротливо столкнули кузова.
Просунув голову в очка тугую горловину,
из норной тьмы нырнув в другую тьму глубинну,
недружно двинулись свиньёй в чугунный перепляс.
Под затхлым пуханом изнемогая мясом,
вприсядку топают, бетонным вертят тазом,
гребут короткими руками тяжёлый подземельный газ,
как будто по волнам бобры пиздячат стилем брасс.

2
облавы

А то, по четверо укрывшись за углом,
подростков ловят камуфляжной сетью,
сдают на вес фельдфебелю. А там
стандартного поставят под ружьё,
под молотки и швабры — кто пожиже,
а лишний вес — на кухню под ножи.
Им салютует местная печать,
водители, бюджетники, нардепы,
агентства, тюрьмы, шиномонтажи,
пятёрки, дикси, прочая матчасть,
собесы, загсы и другие скрепы,
гараж, базар, вокзалы, медсанчасть,
а также школы, детские сады,
колл-центры, бизнес-центры и суды.

3
тела

У тех, кем выдана на кровь пожизненная квота,
игла внутри яйца в утиных их телах.
Но вот их дочери идут устало, как пехота,
и головы несут в кровавых подолах.
С бензольных рек, свинцовых берегов,
с травлёных пустошей, отравных округов
всяк, пролетев параболой кривой,
будь ты алкаш, утырок солевой,
пошёл вприсядку, хоть без головы,
чтоб с торфом и обоссанной травой
стать перегноем, базой кормовой,
для родины и зве́рей кто живы́:
калужский слесарь, ярославский половой,
смоленский грузчик, волочаевский курьер,
из кирово-холуйска, тулы ломовой
и бывших территорий эсэсэр,
казани тюркской и рузаевской тюрьмы,
резни-рязани, штукатурной костромы, —
все по позициям, как на передовой,
легли во всех углах системы корневой.

4
построение

Все иждивенцы, бюджетники в последний день тишины
смотрят внутрь, шлют кураторам трип-репорт,
спускаются вниз, встают у стены
в очередь, как на предполётный досмотр,
с пустыми карманами, без рюкзаков.
Как построение в списках завершено,
подходят, засовывают голову в интроскоп,
оторопело, как пьяный к чужим в окно.
Тянется по периметру закольцованный зомби-моб.
Мобильной ленты всё заплёвано полотно.
И никто не знает, что бонус, а что наёб,
кроме операторов, сканирующих объект,
осветителей, направляющих стробоскоп.

5
зал ожидания

Инвалиды траншей, агенты тайных комиссий,
осведомители, ответчики по неверным судам, их жертвы, истцы
не знают, как превозмочь ещё одни трудные сутки,
как бы ни пластались бенефициары расправ,
ветераны сцен, литераторы и певцы.
Под билбордом на кортах, на грязном полу
без сна, раскуривают последнюю сигарету;
натёрли колени, отсидели крестцы.

6
квест

От упорных движений пальцев в кармане
загорается наконец табло
с номерами и кодом против фамилий;
надо не протупить момент —
(сейчас откроют второй, а может, даже и третий
радиолокационный сканирующий портал)
и, пока мечутся в арке лазерные ножи, —
пройти осторожно между клинков,
на контакт разрубающих тело вдоль,
без помощи операторов, не задерживая других.
Внимательность и расторопность зачтут
в твой куаркод, но этого мало, всё впереди.

7
казнь

Индексы чуть примиряют с душным сталкингом госуслуг,
чтобы смотреть, как на высоте тросы калёные серебрят,
на острие электродов в нещадной плазме электродуг
не растворить в гашёном зрачке дикий востребованный обряд,
когда сера и ртуть обретают глаза и слух
и прыжки подземных старух отворяют посмертный Царьград.

Мел

1

Молодая поросль уже пошла в рост.
Потребности перестали ограничиваться едой.
Модные польта заказывались в ателье:
котировался добротный стандарт «как у всех».
Захолустное ателье назначалось порталом во взрослый мир,
такой же унылый,
а не лучший, как все думали, из миров.

2

Читать умело в классе пять человек,
не посрамивших образовательный миф.
Троим из них лучше б азбуки не знать вообще:
меньше бы по их бдительным прописям попало под молотки.

3

Некачественый мел крошился и не писал.
Тяжёлая тряпка на мокрый жгут туго наматывала слова.
Дежурные смывали оползни слов
оловянной школьной водой.

4

Тряпка являлась единственным носителем языка.
Всем доставались белые разводы, отсутствие слов,
непроглядная пелена,
как в бане закрашенное окно.
С той разницей, что в ответ на озорство
фрамуга распахивала пасть, яростно выплёвывая с паром и кипятком
пару слов.
Интерактив с немою доской обычно бывал таков:
в ступоре, не мигая, уставиться в блёклый мел.

Так новобранец, лёжа в снегу, цепенел,
замирал снулой рыбой в камуфляжных сетях.
В хлорную известь вышел ученический мел:
хлорка в расходных ведомостях,
во всех хозблоках и санчастях.

5

Хлорная известь летит с небес,
школьный двор заметёт к утру.
Серый детдомовский геркулес
хоть и не каждому по нутру,
много кто принял за первый снежок
в сорных разорах школьных аллей
студных сортиров прах-порошок,
язвенный порох госпиталей.

6

Учащиеся мозгом мокриц и рыбьей спиной
не чуяли ничего,
кроме песен из каждой ямы от ловчей до выгребной, —
и в будни, и в торжество.
Песни несутся наверх из червивых глубин,
с подземных радиоточек, круглых бобин.
Они доносятся сквозь известковый слой,
что не подточит ни тлен и ни одна пасть.
Школьными голосами поют покойники под землёй,
в прекрасное далёко хотят попасть.

7

Все после школы в лучшее завтра попасть хотят,
да не всех отпустит родная пердь.
Крылатые качели летят, летят и летят,
на железных крыльях разносят смерть.
Над чужой землёй летят не зловещие мертвецы —
это ваши матери и ваши отцы.
Кидают горстями вниз смертельное конфетти.

8

Тает во рту любимых песен сладкое ассорти,
адский огонь летит из-под задниц в термобелье,
железный мотор от восторга стучит в груди
под модным пальто из районного ателье.
На лету они машут галстуком и платком,
школьным песенником, армейским дневником:
на их доске была одна известковая белизна,
ни интернета, ни анимации, никакого зла,
ни манги, ни мата, ни чуждого пагубного музла.

вот такая вот вечная молодость и вечная весна

Тяжёлое зерно

1

Я выгружаю мёрзлых кур из братских цинковых лотков
руками голыми как лёд раскладываю по поддонам
они нестройно сбились в кучу, им страшен их посмертный кров
скользят и падают и катятся со звоном
рассыпались и покатились как ядра смерти. Вот одно
рвануло вверх волною нефтяною
взлетели рыбы к потолку, кругом темно, задымлено
сыры расплавились, вино истреблено
а очередь в мясной отдел сама легла горой мясною.

2

Я вглядываюсь в птичью полость
где холод тьма и пустота
железной лапой дух и плоть
терзал и рвал бездушный робот
застряв меж шейных позвонков
вверху торчит осколок льда
как будто бы внутри замёрз
предсмертный птичий клёкот

3

из шахт рванула злая ночь и смута и дестрой
на местности шнырей гоп-стоп душителей фристайл
в осколки центр лёг пустой и чёрный как Детройт
бескровно как куриный лёд оплыл затем растаял
оставил чёрное одно тяжёлое зерно
чтоб тьма рассыпалась о дно стуча как домино

4

чтобы на камеры не светить таблом
ходи промзоной где унылые псы лежат не у дел
грея подземным сырым теплом
сиротство серых бродячих тел
в ледяных теплоцентрах заваренных проходных
в аварийных цехах нетрудовой разлад
всё списано заранее в расходниках, накладных
в судах заверено окружных, означено в профилях жестяных
хоть вычитание местности из остальных утрат
тупо, как мёртвым удар поддых

5

в упор с прищуром глядит район
не признавая за своего
изо всех дворов с четырёх сторон
на тебя идёт вещество
оно накроет тебя везде
в почве воздухе и воде
во всей окружающей среде
оно называется большинство

под радужной плёнкой, жирной слюдой
подпольный биом неподвижных вод
примиряет речь с полостной средой
контагиозной водой

навстречу идёт не горчичный газ
а четверо, за́ угол отозвав
от места, где упадёт фугас
туда, где ждёт автозак

6

содержательней чем кишки
запёкшийся телеком
не разорвёт кого на куски
тот сдаст себя целиком
спалит все меты и дневники
как соль перед физруком
кто жив прицелясь не с той руки
полуслепым зрачком
засветит плёнки, посты, зрачки
сожжёт передозняком
затрёт, загасит отходняки
ртутью и мышьяком

7

наутро в карту свернётся даль
по кромкам окраины отпустив на треть
как ползёт огневая горизонталь
скучно глазам смотреть
птиц сморгнув с проводов в огонь
это и есть смерть

8
Чёрное яйцо

На святки меня в интернате оставили одного.
Это пиздец как плохо, хуже только смерть.
Отец двухсотым возвращается с эcвэo,
некогда родне за мною переть.
Пишет сестра в воцап: с матерью что-то не то,
у ней живёт чёрная курица в животе,
больно клюёт внутри, хоть её не видел никто,
но она там есть: когда мать подходит к плите,
птица чует огонь, бьётся, орёт изнутри
страшным голосом на весь пэгэтэ.
Соседка уже оборвала звонок на двери:
— У вас что там, армагедэ?
Мать вдруг стала прыгать с пола на стол,
со стола на шкаф.
Со шкафа будто хочет взлететь и падает вниз.
Чуть не разбилась насмерть, упав,
им страшно, что может вылезти на карниз.
А мне страшно, что разъехался весь народ,
стало скучно, хуже, чем в карантин.
Хуёво быть одному в Новый год.
Оказалось, я был не совсем один.
Нелюдимый охранник принёс мне в спальню подгон:
куриную грудь и куриный окорочок,
блины с какой-то фигнёй, чуть ли не с творогом, —
их я сразу отправил в толчок.
Курицу я сожрал, а ночью начал блевать.
Выблевал что-то типа птенца.
Чёрный комок зашкерился под кровать,
я хотел достать, но соснул хуйца.
А под вечер следующего дня
я перед сном захожу в сортир,
а там на толчке сидит какая-то хуйня
и говорит мне: «Очередь, командир!»
То ли это охранник в позе орла,
то ли курица с головой мужика.
Какое-то чудо в перьях, какая-то ебала.
Короче, я прихуел слегка.
Оно расправило крылья, вспорхнув с толчка, —
на дне лежало яйцо, чёрное, как гудрон.
За яйцом потянулась моя рука,
а он выбил окно и полетел, как дрон.
А я покатил по столу яйцо и разбил.
В нём не было никакого бонуса и зерна.
Я и ногами его давил —
не было ни хрена.
Утром дверь оказалась завалена с той стороны,
я не смог выйти наружу, смотрел в окно.
Дома, дороги и люди были уже не видны,
повсюду от чёрных яиц черно.
Чёрное облако мечется с криком, несёт и несёт дары.
Меня давит со всех сторон, я рою нору, как крот.
Я заперт в гигантской банке чёрной икры.
Её скоро намажут на хлеб и отправят в рот.