* * *Через бесколько ген собрикоснёмся
с другим языcom и вый дем кгинами
адамавами заменившими виды
всех убитых нами в прошлом жив
отных
Все книги поэзии сейчас написаны так
будто грянул гром и эффект бабочки
затянулся
или же распогодилось а бабочка
так и не вылезла из куколки
Бейби стихи не пишутся хорошо
ни плохо ей-богу
они не участвуют в жизни
тем более в смерти
Ими нельзя протереть окрый
от слёз крови воды пол
теряющий ориентацию
вместо координат
о детка
* * *
Слушай, меня здесь нет,
что стучишься в Дверь, Детка,
было б к кому идти,
было б кого найти,
ломится от плодов тонкая ветка,
даремно дерево занапасти́в,
древу нужен другой сосед,
а не Твои напасти —
даже их не спасти. Что стоишь и стучишь,
келбеле здесь молчит, козла
отпустили в пустыню,
не оглядывайся, сказла-
ли, ни молока, ни гопака, лишь
детки сложены в кучу, да не со зла —
жертвенник стынет. Сыну.
Я тоже стыну.
Не натянуть просты ню.
Сыночку, донечко... имут. Веселы вёсла по Стиксу стучащие
возле чужих берегов от-стоящие
высолив мёртвое море журчащее
вызволив тьму а вона найкраща Я-я, грю, и в греньи моём
не разгрести молчания. Чистим, моем
молчание, грят неб*са.
Огнь оочет, гнётся, выбирает/ся за. Слушай, Слушай, Слушай
Даремно — напрасно, занапастити — загубить, найкраща — наилучшая (укр.). Келбеле — козочка (идиш).
* * *
Пашет землю землепашец
Сеет жнец сшивает швец
нашу жизнь и жизнь не нашу
К звёздам тянется звездец Скот пасёт пастух недобрый
Гнёт посильное кузнец
И стучит о столик воблой
воблотившийся пивец Об колено слово влево
вправо рушит богопец
То в псалом вставляет древо
пень колода околец То пера старинным древком
выбьет дурь с кого Истец
зрит в исток Палит от-веткам
высоту пилой отвец Боль становится болидом
пашет космос-глуховец
Пока кто-то ты не ты там
умирает наконец
Из цикла «Травмелог. Грузия»
Шида Картли, КинцвисиКриминальная итальянская плитка
цвета павшего изумруда,
завезённая летом прошлого года,
покрывала холодные камни XIII века,
покрывавшие кости, покрытые
пеленой рассказов непредвзятым туристам.
Фреска посмотрела на пол и осы́палась,
поползла по отражающей поверхности к выходу.
Выход томился у входа и ждал,
пока медленное движение не примет
вертикальное направление.
Небо сообщало свой цвет каждой фреске,
готовой сдаться ему, гладкому,
леденящему душу,
пока они не
воссоединятся, чтобы вместе светло и
равнодушно
смотреть на поножовщину
локального масштаба.
Лица на удалении виднелись лучше,
но лики, в отличие от них, различались.
На полу следов не осталось, потому что пола
больше не было.
Ни мужского, ни женского, да и
отражать было нечего.
Небо принимало новоприбывших.
Караван со(гласных) от Тбилиси до Киева
Скажите, кто знает, к чему убрали
придыхание из согласной Т?
Но и город тогда имел другое Т.
Было Т (жёсткое, взрывное,
неразличимое в др. языках):
удар-Тпфилиси... ტფილისი.
Нынче Т смягчилось и произносится
с некоторым выдохом, словно облегчением,
немного похожим на английскую
согласную t. Но и ПФ заменилось на Б.
თბილისი.
Тбилиси, русский слух не различает
твоих согласных, в твоём названии нет
звука Т, какой знаком тем,
кто не знает твоего истинного произношения. Да и какое оно, истинное? Кто смягчил К в Киеве?
Жёстко выныривающее изо рта гласной,
вытаскивающей эту рвущуюся из гортани К,
Київ.
Кто тянется к твоим зелёным широким светлым
улицам, по которым когда-то ходили
мои родные.
Продолжившие идти
по узким улицам в гору
картлийских пейзажей. О вейзмир, какими мы были,
забывшие идиш? Куда до чего доводят языки, если кошка
из Киева легко поймёт кошку из Тбилиси,
Петербурга, Иерусалима,
Нью-Йорка? Что сделали города с этими кошками и котами?
Хромающими собаками?
Птицами, падающими замертво после
фейерверков. Думаете, я только о фейерверках?
Ха! Мёртвые кошки в Абхазии, Цхинвали,
Донбассе, Карабахе, Восточном Иерусалиме,
Минске, среди Казахстана, Африки, Сирии,
где-то в прошлых Балканах, Берлине, Варшаве, Париже? Благом лишённые нации. А порода важна только тем,
кто держит в руках оружие или деньги. Если Великий (не)Шёлковый путь
прошёл бы по вертикали, то
жизнь на Марсе, начавшись, закончилась
ещё бы до н. э. Произношение согласных
продлевается гласными,
одаривая саспенс для сапиенсов
одинаковым онемением и рождая вой
твари земной, когда выходит Луна,
или тёмными, тёртыми холодом и теплом, ночами,
ищущей, ищущей, ищущей
выхода, не понимая того. Земля потому как бы круглая,
что выхода нет. Не спрыгнуть.
Только кидаться согласными,
словно пулями, гласными,
как болями,
бить наповал, входить в города
и не смотреть под ноги. Что ещё рассказать о красотах
разваленных городов?
Они заново так отстроены, что различить нас
лишь языки и могут. Но понять — только кошка кошку. А дальше — языки
сплетают ноги в любовном соитьи
и отдаются друг другу
и их породившему. Но понять...
Тбилиси, из истории зданий №№
Там, где было консульство Украины
пару лет независимости Грузии с 1918 по 1921 гг.
до наступления большевиков, —
жилой дом.
Там, где была гимназия под руководством
Шио Читадзе, выдающегося педагога,
политика (непременно добавить: общественного
деятеля), учившегося на историко-филологическом
в Киеве, тот самый красный корпус
(про себя: где лет 30 спустя училась моя бабушка),
преподавателя русского языка и литературы,
сторонника демократического управления, «свободных
школ», ближайшего друга Леси Украинки
(украино-грузинские
связи с XVII века особые: литературные, политические,
но это такая тема, поговорим как-нибудь... П. Могила, Д. Гурамишвили,
Г. Сковорода, Т. Шевченко: жили, переводили, пока украинский,
грузинский были запрещены; пока подальше
отойдём от проезжей части; видите струпья на фасаде,
видите больные дёсны ◇к◇н, видите, как у атлантов
по соседству сходит кожа, словно балкон им несносен, словно
неба не было, и покрыты пылью, как прахом небесным, их локти,
предплечья, колени, и воздуху не набраться... видите ли...
И было тогда, и была Украина, великий поэт А. Церетели
преклонял колени, создатель грузинского букваря
Я. Гогебашвили учился в Украине; грузины и украинцы находили
убежище, пристанище друг у друга веками, как буквы инициалов,
скрываясь в одушевлённых точках, пока украинский, грузинский
были... А мы даже не начинались.... как-нибудь, как-нибудь...),
участника митингов во имя, во время
первой революции, говорят, из гимназии
выстрелили в агента охранки, говорят, полицмейстера то ли
мартынова, то ли мартинова ранили, до наступления несвободы
Шио убит в своей квартире в 1906 г.;
там же, в здании бывшей гимназии лет 30 спустя в подвалах
НКВД допрашивали, пытали, убивали (а наши уже полагали
нас в будущем, недалёком, как ветреная спринцовка, а мы ещё...
мы уже... и сейчас) — здание современной
г●сбез●пасности, что напротив, осталось и обновилось, —
жилой дом.
Там, где великий писатель (непременно добавить: общественный
деятель) и с конца XX в. святой Илия Чавчавадзе Праведный
(в Грузии избранных называли по именам), отец отечества,
перешедший Терек*, несущий свою троицу: отечество, язык, вера
(*о перешедших великую реку, тергдалеулеби,
возвращавшихся возрождать, три волны, как-нибудь...),
начал издавать литературно-политическую газету, потом журнал,
проект «Иверия» (ივერია) на грузинском языке в конце
XIX в., где в том числе напечатана в переводе поэма Шевченко,
пока грузинский, украинский были запрещены
(переливаешь из ладони в ладонь прошлое, настоящее,
расплёскивая имена, не разбрасывая их горстями монет
по сторонам, переполненным незнакомыми
духами неузнанных мест, оттирающими капли
вместе с чертами лиц, каждый дух не сторож месту своему...
О чём? О наступающем. Кстати...
Илия убит по дороге в своё поместье в 1907 г.), —
жилой дом.
Там, где готовило завтрак известное семейство и
подпрыгивала глазунья, но за накрытый стол
минут 20 спустя уже село другое, вселённое
под предводительством комиссаров
с непыльными козырьками, говорят,
так и было, выдающийся грузино-французский
режиссёр (французско-грузинские
связи с XVII века особые: литературные,
кинематографические... Сулхан-Саба, писатель, учёный,
политик, наставник... тяжела дорога от Хварасана и Исфахана
до Луи XIV, римского папы, перевёрнутая московитами... как-
нибудь...) Отар Иоселиани
взял это в фильм «Brigands, chapitre VII»
вместе с фоном соседних зданий, сжавших
окна, выбитые современным ремонтом, ещё держащих
персидские рамы времён другого державия, заострённые,
словно п♤днят♤е сухое железное перо,
обесточенное без чёрных чернил,
выписывавших силуэты внутри,
с чётными номерами
на той же улице,
по-прежнему —
жилой дом. От перемены жильцов жилые дома
не перестают быть жилыми,
но постепенно превращаются
в свою противоположность,
уступая место небу или его
сокращению, словно
опавшей мышцы, или
сочувственному взгляду
туриста.
* * *
Когда пишешь и читаешь
правое и неправое
и правое помещено слева
а неправое справа
только по знаку первенства
только последовательность
слов то начинает ныть левое
плечо пока читаешь про правое
и весы справедливости никогда
не приходят в равновесие но без
правого и неправого
нет бесстрастия и спасения
несмотря на количество букв
прибавляющих неправому больше
веса в длине левое плечо болью
облегчает неправое
если при наборе теста
правое правое и неправое
техническим сбоем повторяет
слова и правое перевешивает
левое своей болью утяжеляет
неправое Но весы спраадливости
отроду не приходили в равновесие
как дурные качели
И не понять кто тут старше
правое и неправое
Так и видится чей-то кулак
мобирающий всю Вселенную
в чёрную дырку
разбивающий вдребезги
разлетающиеся звёздами весы
справедливости
Равнодушный бесцельный
кулак милосердия
Но потом вспоминаешь лдин
из дурных стишков на одном
из земных языков и плюёшь
как вся Вселенная продырявленная
чернотой Так останется всё
само по себе И весы исчисляющие
но не исчислившие И милосердие
блуждающее мерцающее
незаметное
* * *
Когда я разденусь ты будешь касаться
не меня но вспоротого брюха волчицы
Нежно лаская изнанку ты причинишь
невыразимую боль
главной самке стада
её мёртвым волчатам
слегка ведя пальцем
слегка
я буду выть
как оставшиеся в живых
самки у которых уже началась лактация
Истекать бессмысленным молоком
и кровью
Раздирать зубами воздух
Ты же знаешь человек кто ты мне
я не выла в потёмках зазывая моряков
А пока они плыли вскармливала чужих
ромулов ремов в смрадной клетке лупанария
в каких-нибудь помпеях
прикрывая собственных
умерших кровавым mamillare —
Прикасайся ко мне же легче
нежнее настойчивее
молоко чужих волчиц течёт промеж нас
мёртвые дети мои
служат нам ложем
Боль
боль
боль
Скоро мы скрутимся пеплом
и станем сплошными
христофорами перенося младенцев
на тот берег
Воют волчицы
Охотники направляются
к ним и стараются не шуметь
протыкая ружьями
обмякшую траву
Скоро скоро накроет нас
Если ты человек есть прах и глина
то кто же мы
носящие звериные головы шкуры
тела
Мы начинка твоя
человек
бывшая прежде века
твоё несвершившееся бессмертье
И молоко наше
пахнет кровью
Трогай так
чтобы ты
стал мной
Скоро скоро Mamillare — нагрудная повязка у женщин Древнего Рима.
* * *
Поэт, пишущий маленькие верлибры
нежные и беспощадные, со всеми
не замеченными до него деталями,
с уменьшительными суффиксами
и безошибочным перечислением,
обязательно в душе, как в зашитом мешочке,
хранит маленькие пронзающие самолётики-
истребители с водяными фашистскими знаками,
застрявшие между несочетаемыми словами,
неразличимые для критического глаза,
пока всё окончательно не промёрзнет, как в той сказке,
из которой не выбраться,
или боль не перейдёт полностью в ультразвук,
или улыбка при прочтении не перейдёт в кровоточащий шов,
иначе неловкие крохотные детали вряд ли бы подверглись
необходимости быть трупиками, потом оживать
в другом теле, снова трупиками, снова живёхонькими,
так забрасывают не расставшиеся, не растаявшие те льдинки
в поэзию, которой всё равно, фашист или антифашист,
лишь бы — слово.
И оно начиняет то холодом, то порохом
стареющее тело.
|
