Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Поэты Самары
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2021, №42 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Проза на грани стиха
* * *

Константин Чадов

        Когда мой друг узнал о новом экономическом кризисе, он покончил с собой.
        Я лучше увязну в экосистеме страха, стану прямой наводкой чужого снаряда, открою дверь — так он, наверное, думал. Не знаю — мы с ним не раскрывали ртов, вместо этого держали их за зубами. Внешнее всегда грозило соскользнуть в изрядное, как слабая петелька.
        Когда мой друг узнал о новом экономическом кризисе, он покончил с собой. Не выходит так сломать эту фразу, чтобы из неё вытек желток жалости.
        Ты слышал эту притчу? Она обо мне. Один из персонажей «Чумы» Камю, он не дожил до финала, всю жизнь писал книгу и не мог продвинуться дальше первого предложения, он переписывал его вновь и вновь, пытаясь огранить его, как мел, который не стачивается и вечно производит. Я попытаюсь вос-(vox-воск?)произвести это предложение на память, но не обещаю, что эту память не подточили узлы: «Амазонка, вооружённая луком и стрелами, обнажённая луком и стрелами, вооружённая наготой, безоружной лошадью скакала по елисейским полям, приминая цветы». Тогда они пришли ко мне и говорят:
        — За любые твои деньги мы подскажем тебе правильную фразу.
        — И сколько мне это будет стоить? Скажем, двухсот тысяч хватит?
        — Мы ведь сказали, любые деньги.
        Я сделал вид, будто роюсь в карманах, и все собравшиеся слышали, как в них щёлкает мелочь, звенит и перебирает, но на самом деле я следил за ним(и) острым взглядом, сырым взглядом. Наугад выгреб горсть и попытался оправдаться:
        — Друг, извини, вот шестнадцать рублей — всё, что есть.
        — По рукам.
        Больше этих ангелов я не видел, но спустя две недели мне пришло электронное письмо: «Любящие его дописали роман и разда(ви)ли его под названием "Чума". Больше их никто не видел. На этом письмо обрывается».
        — Мне кажется, твой друг оказался умнее нас всех, — сказал человек, которому я заплатил, чтобы он держал надо мной дотлевающий воск, капая и запечатывая сургучом каждое слово — на замок, в немоту. — Как думаешь, кем бы он сейчас был, останься он в живых?
        Я отвлёкся от письма, мягко продел руку в его волосы, закрепил там и осушил, словно колыбельную:
        — Тише, тише.
        Его слёзы текли и падали, размывая слова. Всё придётся начинать сначала. Это уже не в первый раз — я бы отправил его обратно на улицу, но там его убьют. Из жалости я прижимал его к себе и платил сверх положенного.
        В тот день он вернулся домой раньше обычного, не включая свет проступил в спальню, странно и незнакомо заплакал. Он оказался умнее нас всех, так сказал мне мой друг, и заснул в сон, из которого ещё недолго проступали его глаза, тихий, на грани тишины, смех, его рука, сжимавшая предмет, о котором не получается говорить (мы его не видим), но затем и они потухли.
        Расскажу себе и своему последнему читателю несколько историй. Пожалуйста, не обижайтесь на них.
        История № 1. Когда нас отрезали, я спрятался в сердцевине страны, залез под землю — всё было готово заранее. От меня к ближайшей линии электропередач тянулись тонкие, как леска, провода. Всё, на что их хватало, — это уколоть меня разрядом. Я касался их, когда меня обступал сон. Только три человека знали, где я, и спустя полгода один из них подал условный знак. Я уже хотел убегать — в сигнале была ошибка, одна, если не вслушиваться, не заметишь. Но я успокоился, списал это на поломку в памяти — его, моей, нашей. Специально её допустил, чтобы доказать: я человек; всё помнил наизусть, назубок. Впустить его внутрь я не успел, первым вступил его шёпот — он прижался губами к рассохшимся доскам: «Это их инсценировка. Чужими руками, конечно. И не через одни руки. Но мы всё раскопали. Всё было на поверхности, лежало на поверхности, было поверхностью. Мы прошли снизу почти до самого верха. Всех раскололи. Подумали, ты захочешь вместе колоть главного. Через две недели. Твою квартиру они уже перепродали, мою тоже, придётся тебе пожить в нашей лаборатории, её не накроют, мы за это платим. Тем же самым людям, которых сейчас не станет».
        Спустя неделю я уже был в Чехове, в одном из многоэтажных домов на его окраине. Лабораторию за время моего пути демонтировали. Наверное, оборудование закопали. Я представил, как земля сжимает колбы, как лопается лицо, которое в них заглядывает. Или сдали в банк, поместили в ячейку, тающую от тайны. Мне под руку говорят, что такого не бывает. Сейчас — нет, а тогда всё было возможно.
        Шёл семнадцатый год спустя.
        Он нас защищал. Я отсидел всего год, хотя мог бы все восемь лет. Только мы изготовляли лекарство, которое ему помогало. И не для него одного. Но только для него — бесплатно. Когда лекарство запретили к ввозу, он и ещё несколько юристов подали иск. Конечно, проиграли. Сначала у него отобрали адвокатскую лицензию, затем внесли в список, закрыли счета. Он продолжил нам помогать, он давно стал нашим другом. Кое-как он жил на подработках. Его сторонились.
        Нас давили всё сильнее. Тогда мы вышли на них — ещё пришлось искать, они сами боялись. Мы стали платить, так было проще. Его помощь нам как будто больше была не нужна (стойте, ведь он и не мог помочь; я делаю пометку в журнале, чтобы в следующий раз не забыть), он всё реже появлялся, приходил только за лекарством, да и то не всегда. Потом его нашли повешенным, а теперь мы узнали кое-что ещё.
        Затрясло квартиру, затрясся дом, тремор прошёл по оболочке. После кризиса всё чаще били землетрясения. Земля пришла в движение, мигрировала нефть. В Чехове уже рухнули несколько домов, завалились две башни Москва-сити. Тут я увидел, что уже час хожу по осколкам, дробя их на всё меньше, — поэтому я не заметил их сразу. Вот, значит, где лаборатория, смешалась с неосуществлённой, воображаемой землёй. Потом я изменил показания: стены и пол были в борьбе. Мне надо было уходить, но я остался ждать. Время копилось, как время, мой бесконечный мир.
        Я прождал ещё три дня, но только перемолол стекло. Чтобы оно не пропало, я набил им самодельные гранаты — если не убьёт, то изуродует и напугает. По утрам я спускался и бродил по городу, заглядывая в остывшие разломы земли: многие из них закупорили или обнесли забором (как будто люди ещё не ушли отсюда). Стоило отойти от жилых массивов, как разломы оголялись. Ни на что не надеясь, я искал в них своих друзей. Раньше мы бы и не подумали мстить, но сейчас обменный курс стал пониже, достигнув уровня океана.
        — Узнаёшь места? — пробасили его губы. Изо рта не раздалось слов, только вылетел красный пар.
        У меня из ноздрей шёл такой же. Узнаю.
        [меня пытали — отрезали два пальца, но ровно, геометрически запаяли. из-за этого пострадал текст — в нём не стало. Затем я восстановил из глубокой цифры отрывок, но весь документ прошила судорога: в нём ошибка, я пытаюсь её устранить. пока что моему другу придётся потерпеть.
        Текст: я ведь вижу, ты забился под автобус, вылезай, иначе на раз, два, три. Ты думал, тебя не продали и не предали, но я ведь вижу в будущее, давай, сука, выползай.
        Дуло ткнулось в темноту под ржавым корпусом и набрело на затылок. Голова безвольно качнулась вперёд, ещё бы немного — и откатилась. Его схватили за ноги и выволокли из-под автобуса, вокруг него замыкалось Бульварное кольцо, остовы автомобилей громоздились, еле заметно, в полутора сантиметрах над землёй, висели, так же и дома, наверное, никто не замерял, расстоянием можно было пренебречь, если учесть разницу в массе, крепления, растворы, сваи, другие сочленения, хотя системы внутри порой считали иначе, рвало трубы, содержимое, наполнение. Накренившись, лежало здание ГИБДД, из него подавление.
        Я приказал посадить его к себе в машину, на заднее сиденье, и мы двинулись на север. К моей резиденции всё ближе подступала вечная мерзлота, но ещё несколько месяцев там можно было пожить. Семья уже перебралась под Краснодар (дальше к морю не уезжали, чтобы не натолкнуться на пиратов и мародёров; горы, опять-таки, а степь хорошо простреливается), а мне нужно было закончить несколько дел здесь, оставить кого-то за главного и расправиться со всеми гандонами, которые хотели мне отомстить (мне нахуй не надо, чтобы они убили ещё одного ребёнка, суки). Я никогда не охотился, мои фотографии (я стою, подпирая, колонна, безголового лося) не сливали в реки, зазоры, моря, а сейчас я как будто расставлял капканы для беззащитных сурков: приходили одни, я вживлял в них и посылал за друзьями, затем вёз к себе, замораживал до лучшей жизни. Пока что на это уходит всё доступное мне электричество, но скоро придёт мерзлота, и мы с ней разделим власти. Она захочет забрать коллекцию, мой оброк, феодал, сутенёр.
        Я очнулся с языком во рту хуже кляпа, и нас разделяло тонкое, но глубокое стекло с уже привитой культурой льда, крепче бронебойного. Оно гасило все звуки, заменяло их на потрескивание — в нём были отражения. Он сидел по ту сторону, он заснул, навалившись на свой облик, который до нас не дошёл. Сохранились отрывочные свидетельства, они хранятся в архиве ФСБ, но к ним не подпускают; мы готовим штурм, через три недели мы всё будем знать, но пока что: он расплывался в глухоте, рифмуется с нематодой. Чувствовал: я очнулся, и нахохлился, раздулся и разверзся больше. В перестрелке погибли двое, мы отступили, откатились.
        — Сколько тебе лет? — он надавил на кнопку, и его голос пробился сквозь лёд. Среда доносила помехи.
        На мой стороне коммутатора не было. Он догадался:
        — Пальцы покажи.
        Наручники засохли и отвалились. Я протянул ему обе руки, и наткнулись в стекло, обожглись. Получилось тридцать восемь.
        — Не ожидал от тебя такого, никто не ожидал. Но если посчитать, то всё выходит верно, стройно, последовательно, даты и события входят друг другу в пазы. Ты думаешь, мы его убили? Слушай, нам было не до того. Нас самих мы сами и не только мы сами тогда косили. Может, кто-то во внеурочное время, хобби, — но я в это не верю. У меня жена кончилась, пересохла, истощилась в засухе — оставил табельное не там, разрушил биоценоз, она кашляла голубоватой кровью с тех самых пор, как мы въехали в облако. У меня на руках слизь статистики — рваной (я рвал её платья, стараясь зажать Диме рану, но его перетёрли бомбой, глупое зерно, и был нужен саван), но густой: самоубийства залили верхушки Тибета, даже сраные тараканы плавали кверху брюхом, как искусственная рыба.
        — Ты и мы дробишься. Кожа — ваша метка, он повис на ремне, закрыв дверь на замок, я стучал, а он свисал с той стороны. Только у вас был стабилизатор — он не давал коже расползтись.
        — Это верно, ты победил. Это неопровержимые улики в мире, где ещё в ходу кауза и кома. Вот что ты имел в виду, когда говорил: всё лежит на поверхности, есть поверхность. Зыбкая поверхность моря, которая затопила Тибет. Я оговорился? Я плохо плаваю, моя голова то выходит, то погружается, сейчас я захлёбываюсь, мне страшно. Может быть, нас подставили. Это ничего не меняет. Кстати, узнаёшь места?]
        Раздались землетрясения: в свободном мире, каким и стал наш, причинности, свойства и качества обменивали друг друга, рабство, как в бартере. Шоссе раcпорото, как ткань, его раскроило, нас подбросило и опрокинуло об дрожь и свернуло в край, переломило о дерево. Посыпались неукреплённые стёкла, а ледовое устояло — на нём выросла кровь из головы. Или из его рта. Меня судили быстрым судом, и я успел выбраться из салона, пока земля вместе с машиной не рухнула ещё глубже в нефтяную яму. Толчки прекратились спустя две минуты, я разглядел паттерны деревьев (как медленно они меняются, если вообще) и распознал их. Я удаляю и вычёркиваю лишнее, теперь невидимое, чтобы сжать файл и сэкономить место. Его осталось мало — пригодного для жизни и письма.
        — Пожалуйста, оставь мне хоть немного, ну пожалуйста, — просит.
        — Хорошо, я ампутирую.
        История № 2. Нас было трое, 16 октября мы поехали в Подмосковье, чтобы помочь третьему из нас что-то спрятать. Он не говорил, что именно, и мы нервничали. Знали — он несёт это в рюкзаке. С нами был и мой друг.
        Мы вышли на пустой станции между городами. Ему было страшно, так он сказал. Говорил: не могу идти один. Мне нужна ещё одна пара рук. На то, чтобы самому спровоцировать обвал, уйдёт слишком много времени — непропорционально земле, она не окупит.
        Ещё километр мы прошли вдоль трассы, затем он увёл нас вправо. Он слабел, как дорога, и я предложил понести его рюкзак. Он не ответил — наверное, тогда он уже потерял слух и сжимался, оседал осадком по ту сторону черепа. Выглянуло старое, кирпичное, утерявшее свою причину.
        — Это ориентир: полярное, вифлеемское.
        Полуобвалившееся, секретное, военное, облучённое — отвернитесь.
        Он закрыл от нас свой рюкзак, затем вернулся оттуда (сколько лет прошло, сколько зим) с сапёрной лопаткой. Он вырыл квадратную яму, полтора на полтора метра, снял одежду, снял обувь и нижнее бельё, лёг в яму, свернувшись в ней, как аммонит, прижимая распухший (когда он успел распухнуть? словно повреждённое колено. я хромая обвал надвигался к месту, где всё произошло) рюкзак к животу, обволакивая его, а тот выдавливал, вдавливал в стенки.
        Мой друг зачерпывал землю, как воду, руками, а я опрокидывал её лопатой. Глаз у лежащего стал рыбным — тот, что был обращён к нам, за другой я не поручусь. Земля не хоронила его, а держала на плаву, пока он сам не решил опуститься. В его разжатой распухшей оптике я прощался с ним, не удивляясь, а мой друг почти целовал каждую горсть — почти, но не совсем, некстати, вовсе не о том, прекрати.
        — Что, ребята, оптовая закладка? — раздалось за спинами. Мы отвернулись. Он целил то в меня, то в друга и приближался мелкими шажками. — Руки за голову и лицом в землю! Отползите!
        Мы исполнили. Нас любила земля.
        Поравнявшись с ямой, он остановился и разрыл верхний слой ногой. Его лицо обмелело, как бесконечный мел:
        — Ещё и труп, а...
        Новичок — зелёный лес и рот на губах в молоке, в материнских испарениях, простая прорастающая в себя конструкция. От удивления он опустил пистолет и завяз взглядом в показавшемся взгляде. Земля подбросила мне в руку камень, всего одним движением, он успел выстрелить себя под ноги, я ударил его в кадык, в пах, перехватил пистолет, приставил его к подбородку и несколько раз выстрелил. Его лицо развернуло книгой, которую запрещали толковать.
        — Помоги мне его зарыть, — он был где-то сбоку, постоянно выпадает из объёмов зрения.
        — Или забыть, — тогда я не понял.
        Теперь здание обвалилось полностью, звезда, которая преследовала, уже, наверное, под ногами, ядро, центр, но я вижу в воздухе дрожащие контуры, призраков, и они вернее света. Ногу подволакивало, но я узнал поляну, хотя её исказила рябь разрывов. Могила (он просил её так не называть, но своими руками уничтожил слово, которое могло означать) просыпалась в горячую полость, и рюкзак зацепился за уступ в двух-трёх метрах внизу. К нему вела узкая, но предначертанная тропинка. Я вытолкал рюкзак наверх и потянул молнию — как прорванная дамба, оттуда посыпалась и хлынула земля: что-то осталось мокрыми комьями, остальное подсушилось в крошку, гранулу, корпускулу (в те дни мы уже так говорили). Земли было много, она вспухла, как дрожь, в банке, архиве, ячейке.
        В земле я прочёл, земля хранила, помнила, пропитавшись, отравленная: мне страшно, мои слова запутались, язык не говорит, зубы молчат, рта слишком много, произошло несколько обвалов (цен и лон) речи, они смешались, забылись, забились, их забивают одного за другим, кого из нас тошнит кровью и землёй, то есть — тем, что я сохранила и ты читаешь. Я запутался, моим словам страшно, моей жизни страшно, химическая реакция отделила её слоем, но ненадолго. Я чем-то болела, что всё перемешало, что-то исказило, другое стёрло. Вернись в руку, имя, земля, вернись в горло. Земля хотя бы не тает, мой язык оплывает, как свеча, я оледенел от страха. Ведь так ещё говорят? Прошло уже пять лет, а моих убийц так и не нашли. Ты сможешь признаться моим родителям? Эта эпидемия всех сделала дислексиками, но мы на этом не остановимся (мы не террористы) и не будем на этом останавливаться. Писчие поверхности, экраны покончили с собой, кожа сдалась в плен. Без неё — ничего. Разве тебя не пугает то, что мы делаем? Они меня пугают куда больше.
        Конец историй.
        У меня изо рта шёл пар — мы придвинулись к очагу оксюморонов. На ленте его языка трепалась одна и та же запись: я не помню. Нехотя полоскалась, отяжелев ото льда. Он не знал, не помнил или не хотел назвать ни одного имени — генерал, мой генерал, решил с ним поиграть, пустить в расход. Обесформленного (знал бы он, какую услугу ему оказали — уже через час я подошёл к нему и сказал вполголоса: не проскочи ты в этот промежуток, не скопируй себя вовремя, всё было бы иначе: на резиденцию бы напали, гасили бы всех без разбору, ты бы притворился мёртвым, всплыв кверху брюхом, не зная, что мёртвые теперь так не делают. А они бы знали, им ли не знать мёртвых? Ты втёк по крупице — и я не боюсь противоречий, а тем более агрегатных состояний, мы в самом их очаге — и ты ещё жалеешь о форме? это ты должен сказать мне спасибо, что я взял тебя с собой, — так он ответил), его выволокли в комнату с водой. Там в неглубоком, по пояс, бассейне, плавали рыбы. Мой генерал сказал:
        — Не я отдал приказ, а кто — мне неизвестно, от нас это держат в тайне. Я не знаю имени своего генерала, как не даю имён нейронам, которые двигают моим телом. Но однажды мне пришёл ответ на вопрос, который я не задавал. Он был заключён в карту памяти, запаянную в тубус. На что они рассчитывали? Я нервно старался раскрыть печать, расхаживая прямо здесь, у этого моря информации. Тубус выскользнул у меня из рук и упал прямо в бассейн. Эти рыбы растерзают тебя, как только ты ступишь в воду. Они бы жрали саму материю, если бы могли, они поглощают пули. Они появились тут сразу же после. Я решил, что не хочу взламывать эту тайну, но если ты достанешь карту, то мы узнаем всё вместе, и я тебя отпущу.
        Если не вдаваться в детали, то всё можно описать с помощью осцилляций. Рыбы прижались ко дну, напряглись, чтобы разжаться и прорвать его, когда он войдёт в воду. Мы стояли по всему периметру комнаты, дула уставлены ему: в затылок, лоб, спину, колени, если он вздумает рыпаться. Он не думает, он раздвигает рыбу, как воду, по ней бегут помехи, когда его нога задевает хвост, проникает в жабры; голограмма цела, когда он уходит, выбирается из бассейна с тубусом в руках.
        Мой генерал, генерал наблюдал за ним и захотел повторить — раз он смог. Он разделся и вошёл в бассейн, следом, через неопределённый лаг, я вытащил его половину, без одной руки — за ним следом тащились его глитчёванные внутренности, его лицо расходилось в разные стороны, не в силах синхронизировать симметрию. Он ослаб, и мои руки стали проваливаться в голограмму, оставшуюся от его тела. Генерал смотрел на свои расплывающиеся пальцы, сквозь которые светили фонарики на оружии. На месте его рта возникла ошибка, он кивнул и вытек по жёлобу обратно в бассейн, рыбы обратились к нему, к корму.
        Мы разбрелись по остаткам мира, но я решил остаться с ним и помочь. Как я узнал позже, когда придумал себя, у меня были дела в столице, теперь — эксцентрированной воронке.
        — Новость о его смерти дойдёт до Москвы быстрее, чем туда доберусь я, её донесёт ветер — некоторые уже умеют считывать с него информацию. За резиденцию начнётся война — её больше некому охранять. Отсюда нужно уходить.
        — Почему ты говоришь «я»?
        — Ты разве ещё не понял? — я подозвал ближайшего из нас и снял с него балаклаву. И балаклава сошла с меня легко, будто я перевернул страницу.
        — Включить компьютер не тяжело, — инструктировал я его позже, — сложнее будет разобраться с последствиями, если они возникнут. А они возникнут, но я не знаю, какими они будут.
        Мы спустились в подвал и рассмотрели криоколлекцию.
        — Всё электричество сейчас уходит на работу холодильников. Его можно перенаправить при помощи этого щитка, — то, что было закреплено за мной, приоткрыло развилку. — Ты можешь сразу обрубить нечто вроде их жизни, их ожидания — но кто знает, какая энергия, до сих пор спрессованная, тогда высвободится. Ты откроешь столько историй — нас просто разопрёт. Это не говоря о том, что умрут твои друзья. Далеко ты пойдёшь ради мести?
        — Это не месть, это тончайшая хирургия, операция на импульсах. Я только функция от того, что ещё произойдёт, — сказал и переключил рубильник. — Хуже не будет: происходящее и так безвольно ходит венерическим маятником, обвисло раненой рукой с инкрустациями осколков.
        Чтобы заполучить его доверие, я рассказал свою историю, историю (в) себя. Важно ли, сколько я придумал?
        — Я всё слышу. Не слышу — я бы соврал, если бы сказал, что слышу, — но до меня доносится.
        В этом месте везде тонкие стенки, всё резонирует, оседает друг на друге, заползает само в себя.
        — Я из Подмосковья, из той его части, которая сейчас встала на столбы, вздыбилась, где уже никого нет. Нас ещё со школы звали, приходили, везде объявления висели. Как я поступил, отец из тюрьмы вернулся. Он недолго сидел, три года всего, но успел всяким говном обрасти. Не видел, как я доучиваюсь, куда иду. Ему ещё по пути кто-то всё разболтал, кого-то он встретил знакомого. Залетел в квартиру, головой меня об стол приложил, отпиздить хотел, может, и убить, но я его в ответ. «Мой сын — не мент!» — орал. Полквартиры в щепки, мой младший брат нас растаскивал, у отца нога в двух местах перебита, так что присмирел. Брат в армию пошёл, да там, куда отправили, и остался, считай, нашёл себе жену, и за мной повторил. Мы отцу говорить не стали, грустный он был, не выдержал бы. Но потом всё вскрылось. Брат не справился — знаешь, это такая работа, если ты человек мягкий, то тебя либо сломают, и ты таким же, как все, станешь, или сам сломаешься. Он раскачивался, и движения не затухали. Сейчас я понимаю, что тогда уже репетировали всё, что потом произошло. Мать после этого умерла — я только месяц как нашёл убийц её единственной подруги, и тут ещё это. Отец один остался, ему 70, я уже давно от них съехал. И друг у меня был — на такой работе редко с кем по-человечески сойдёшься, то есть чтоб без хуйни всякой. День в день, день в день через год то же самое, сам его снимал. Оба на работе, ни записок — ничего. День в день, как будто команда им пришла — «исполнить», «execute», чтобы тебе понятно было. От меня жена тогда ушла, ребёнка не пожалела, маленького, второго, мальчика. Первый умер, когда ему было полтора года, не дождался братика. Мы когда за материнским капиталом пришли во второй раз, они долго решить не могли — это какой по счёту? За какого выплачивать? А второй хороший вышел, крепкий, успел подрасти, тоже в наёмники пошёл, даже в меня стрелял, ранил, не убил, другой меня прикончил, но сердце всё знает. А брат и друг, я видел их несколько раз во сне, в кошмарном сне. Они стоят на четвереньках, почти устойчиво-четвертованные, нагнув головы, в длинном узком коридоре — его как раз хватает, чтобы им поместиться втроём. Они застывают (какое странное слово; слово ли это? в каком времени они происходят?) на последнем освещённом участке, их шеи так и опоясаны верёвками, теряющиеся в темноте. Они натягиваются, их кто-то тянет, головы поднимаются, натянутые в темноте, лица, спроектированные втайне ото всех, мерцают собакой. Они бы лаяли, если бы могли, но они плачут, хотя рты дёргаются по другой схематике. Верёвку отпускают, и они срываются, бегут на меня. А дальше ты знаешь, правда? Знаешь, кто третий? Ведь вы, ведь мы встречались, помнишь? Ты сможешь прочесть такую книгу?
        Он снял с себя балаклаву, под которой были нечитаемые, вырванные знаки, сигналы, роения. Я не обещаю, что я испугался, но я понял, а он продолжил, не натянув маску обратно:
        — А дальше ты знаешь: меня похитили, когда я был в кортеже другого сильного — почему меня? Чем я лучше других? Среди нас были ребята покрепче. Это ни с чем не вяжется. Меня отвезли в одну из тех машин — теперь они не работают, что-то не даёт им прийти в движение, а тогда это была первая, самая мощная, двум другим с ней было не тягаться — они вырабатывали десяток-полтора копий и ломались навсегда. Это было больно, наверное, я умер. Они управились за несколько дней, наштамповали около десяти тысяч и выкинули меня на рынок наёмников. А что было дальше, ты знаешь: они продолжали вырабатывать меня и в конце концов затопили рынок подделками, неликвидными знаками. Никто не думал, что это общество сможет ещё раз сколлапсировать, — но ему удалось. Я не чувствую за всё это ответственности, хотя мне хотят её привить. Но кого они могут наказать — меня, размазанного по сотням тысяч таких же, как я, тонким сигнальным слоем? Знаешь, что было дальше?
        Я очень боюсь умереть. До меня не дойдёт самое простое лекарство, что говорить об антидоте от того, чего нет.
        Утро не настало — за ночь нас нагнал смог, дым от пожара заволок небо. Воняло горелым пластиком, под ногами и в воздухе мерцали искры и потрескивало электричество. Если бы мы остались, то спустя несколько часов различили бы, как темнота начинает подрагивать в том месте, где должен быть горизонт. Наощупь мы двигались обратно к Москве.
        — Они всё-таки запустили фаервол. Какой сегодня год?
        — Семнадцать лет, как не стало твоего друга, — ответил он и надел наконец балаклаву. — Он уже почти взрослый.
        Так вот, мой друг. Его специальность — архивоведение и документооборот. Была бы, но он покончил с собой на последнем курсе, не усвоил чего-то важного напоследок, иначе знал бы, что такое документировать, внедряться и оседать ядовитой плёнкой на растениях, металле, проникать в респираторы. Этому меня научил соседний вид — теперь меня из состояния газа вывели обратно до уровня сознания и письма. Я что-то обронил по пути, во время этой межвидовой миграции. Может быть, неосторожное слово — оно-то его и добило.
        — Я думаю, он сработал непроизвольно, может, рефлекторно. Ведь в центре управления убило всех разом — и никто туда не сунется, чтобы всё дезактивировать.
        Досье:
        Ему было страшно. Пока он учился, умерли его родители, не оставив ему ничего, кроме квартиры в далёком маленьком городе. Теперь он сдавал её за смешные деньги — смешные для этих мест. У него была младшая сестра, всего одиннадцать лет, её согласилась взять бабушка по отцу, которая доживала одна. Ещё на втором курсе он устроился работать в архив — платили там мало, к тому же в его отделе сгорело несколько ящиков с документацией начала XX века. За ними никто не следил, здание было старое — вот-вот и полыхнёт от подвала до чердака. Это была не его вина, но обвинили его. Он думал, его отдадут под суд — так и вышло, но дело замяли, его уволили и запретили работать в архивах следующие три года. Он продолжал учиться и подрабатывать, и вдруг заболела сестра — первая из многих. Её болезнь приняли совсем за другое, лечили и только продлевали боль. За это приходилось платить ему, больше было некому. Вскоре сестру перевезли в Москву, где он мог чаще её видеть, наблюдать, как она то выздоравливает, то переживает рецидив, истончается так, что становятся видны надписи по ту сторону кожи.
        Лучшее, что он смог придумать, единственное, что ему оставалось делать, — он начал раскладывать по городу наркотики. Однажды он работал в парке, прятал закладку в паттерне кустарника (здесь раньше были птицы, когда ещё были птицы) — и вдруг на него с разбегу налетели сзади, ударили в спину, опрокинули и прижали к земле.
        — Что в сумке? — один из них сорвал рюкзак у моего друга со спины и вспорол ему бок большим ножом — так захотел. Откуда у него такой нож?
        Эта была последняя на сегодня закладка, поэтому внутри ничего не оказалось: книга, тёплый энергетик, большая пачка Oreo, подарок сестре, которой иногда разрешали сладкое, и ложка.
        — А ложка зачем? — спросил.
        — Знаем, зачем, — не дал ответить второй.
        — Попал ты, друг, на много. Мы случайное соответствие, бесконечный блик в системе зеркал, который узнал о себе. Это страшное узнавание, оно длится не дольше одной миллионной секунды, посылает сигнал бедствия — три единицы, ноль, — но приёмника нет, это замкнутая самонаводящаяся система. Затем всё потухает, и нам страшно, и некому испытывать страх. Помнишь нас?
        — Понял, что мы сказали, что тебе светит? Попал ты, друг, на много. Полмиллиона, не меньше.
        Его перевернули на спину, но не заставляли подняться.
        — Пятьсот штук, — другой показал растопыренную пятерню.
        — Мы в положение войдём, отдавай частями — сто пятьдесят, сто пятьдесят, двести. А будешь рыпаться — уедешь лет на двадцать. В какую страну ты тогда вернёшься?
        — У меня сестра умирает.
        — Это не предусмотрено.
        — Жди сообщений. Здесь, кстати, что? — отыскал в листве пухлый маленький свёрток (свиток, спрашиваю я себя в который раз?) в чёрной изоленте и вертел его в пальцах.
        — Мефедрон, — соврал он, надеясь на передоз.
        — Ну ты, говно, попался бы два дня назад — пятница же была!
        Он устроился во второй магазин, чтобы платить за сестру и отдавать деньги. Через неделю его затолкали в машину, когда он только отошёл от дома, вывезли в лес и избили.
        — Меф, сука, падаль, меф, пидорас, говоришь!? — кричали они и били ногами. — С тебя теперь семьсот штук, мразь.
        И он возвращал. Занял у меня, чтобы расплатиться в первый раз. Потом стало легче — умерла сестра и вместе с ней ещё несколько десятков человек из той же больницы. Ему стало так страшно, что он уже хотел переехать ко мне, но я сам пропал из страны на два года, оставив ему квартиру. Из-за новостей о войне и эпидемии понемногу крошилась экономика. Ему оставалась последняя выплата, самая большая. Он читал один материал о кризисе за другим и вырабатывал страх. Он читал: выгодна ли война для экономики, спишут ли ракеты всеобщий долг, переворошив его архивы? Как жить при военном положении? Во сне он видел, как приходит передать деньги, а ему говорят:
        — Слыхал, сейчас рубль начнёт проседать? Мы тут подумали — давай-ка ещё по сотке на брата, чтобы компенсировать, — и так без конца.
        Он тогда ещё не знал, что одного из них уже не стало, а второй вот-вот и застрелится.
        Вскоре начала умирать нефть. Только ли это иносказание для возвышенных экономических процессов? Он этого не дождался. Он ещё не заложил последнюю партию и не собирался этого делать. В ней было много расфасованных диссоциативов. Он хотел дестабилизировать себя-систему, из которой не мог выбраться, раз и навсегда перераспределить ресурс с помощью токсических инвестиций. Не самый очевидный и простой путь, но его лучшее вложение. Он знал, что было больно. Он колебался (между шумом и сигналом). Последствия — мы до сих пор.
        — Все мои записи стали гладкими, — вот последнее, что он мне подумал, — я сорвался с крюка по имени цельность, с крючка по имени быть.
        — В темноте нам будет легче проникнуть в архив, — так я шептал, чтобы себя успокоить. Мы были уже где-то на Водном стадионе.
        — Скоро нас настигнет огонь и выдаст нас, но некому будет смотреть, — услышал, его глаза сквозь черноту лица. — Девальвация архива, друг, его больше никто не охраняет, все сбежали с Лубянки, а здание просело — сложней всего будет найти выход. Некому больше мстить, не о чем больше знать. Они могли заминировать архив или пропитать его ядом — так делали в других странах (меня поставляли и туда, пока не выросла стена огня вокруг тогда уже ослабевшей, но ещё страны; мы связаны, я всё вижу). Но мне страшнее, если всё съела вода, — ты знаешь, чем она стала. Тогда мы не выйдем обратно. Мне-то что — а вот тебя жалко.
        В архиве мы ничего не нашли, зато спрятались в нём от дождя.
        — Я знаю, куда нам нужно отправиться, — он поглаживал оружие, от которого в мире не осталось силы, способной его запустить.
        — Быстрее, — сказал я.
        — Что ты сказал?
        — Быстрее, нет времени.
        — Я не слышу тебя: дождь и огонь смешались в треске. Раз здесь ничего нет, тебе нужно к ледникам — Россия спрятала много информации на Шпицбергене, но затем перевезла всё в гренландские ледники. Их пытались растопить, чтобы добыть этот архив, не ты первый, друг, не ты первый, всем хочется знать — и ты знаешь, ничего хорошего из этого не вышло. Об этом все забыли — девальвация, не забывай. Но я — другое. Туда ещё ходят корабли из Мурманска, возят товар. Они возьмут нас с собой, если мы найдём, чем заплатить. Это — последнее место, где осталось что-то ещё, кроме шума.
        — Я помню наизусть все места захоронений — реагентов, прекурсоров, помню, как его имя, помню, как не могу забыть, как он смотрел на меня накануне, как позвонил, а я не смог ответить.
        — Всё было не так, — он поднялся и ушёл вдоль полок.
        Его не было — я насчитал ровно двести тысяч коротких сигналов, их значение от меня утаивали, чтобы я не сбежал (кто взял меня?). Он протянул мне папку — многое в документах было вычеркнуто, что-то выдрали неровными пальцами (я должен спастись от этого человека; человек он или нет; сбежать — мало; спастись — совсем иное; я в западне из старых слов, мыслей и чувств; кажется, он держит меня на поводке (где-то я это слышал; точно), заталкивая в рот информацию, заставляя её прожёвывать):
        — Читай, вот как всё было.
        Я притворился, что читаю, а сам смотрел поверх страницы. Было темно, здание скрипело и двигалось от малых движений непослушной земли, трещал дождь, индевел огонь, и он был уверен, что я прочту.
        — Я помню наизусть всё, что там написано, раз ты не хочешь. Тебе подарили электрический цветок — третий, второй, первый, отсчёт окончен, и начинается самое интересное. Тебе поверили, когда ты признался: здесь и здесь должны умереть, этот и этот, и вас с собой захватить. Они люди понимающие. Я встретил одного: он просил это всё закончить и оборвать, он больше не хочет, он раскаивается. Раньше нужно было думать, лучше учиться в школе, тогда бы ты не оказался здесь, и над тобой бы не нависали. Давай рассказывай, кто ещё с тобой? Как будто мы не знаем. Они тебя сдали. Хочешь их послушать? Но ты ведь не помнишь, как звучат их голоса, — ты не узнаешь. Сколько вам дали, говоришь? Целых семнадцать лет? Это просто пиздец.
        За такое время что угодно забудешь.
        То, чего не было, забудешь. За кого мстишь — не за себя ли?
        — Я знаю, где лежат три килограмма героина. Как раз в ту сторону, можем забрать по пути.
        Я выбежал на улицу, не дожидаясь его ответа. Выход на поверхность был на уровне окон второго этажа. Вместо горизонта была текстура огня, всего пара десятков полигонов — она приближалась не плавно, рывками, обновляясь два раза в минуту.
        — Многое ушло под воду, для расчётов не нужны сложные формулы: чем больше воды, тем больше под ней, а за оставшееся — война. Здесь написано, что сгорели все деревья, пожар некому было тушить, — он держал в руках. — Но ведь мы когда-то и без них справились, в самом начале, правда?
        — Я надеялся, мы ещё успеем проскользнуть, — сказать (c этих пор всё должно быть в инфинитиве — исполнить) я.
        — Ты просто поисковый запрос, отправленный кем-то. Я не знаю, кем, и ты не знаешь. Тяжело идти по этой рвани, да? Ничего, скоро всё закончится. Ты допишешь свою историю, тебе помогут. Ты ведь знаешь, чем это пахнет? Горелый пластик, горящие микросхемы — пространство поиска сжимается, нас окружает стена огня, контакты и связи рвутся, импульсы затухают на полпути, оплавились типы контактов, характер координации, земля горит у нас под ногами, чёрные ящики, процессоры и жёсткие диски, земля становится вязкой и плавится, от земли идёт ядовитый пластиковый пар, он разъедает оптику, ты умеешь читать в разлаженном зрении? Остались только намёки, полусвидетельства, отцеженные судьбы. Писчая поверхность, в которую ты заключён, убывает, как суша пропадает под водой. Быстрее дописывай, пока нас не сжало в горящую точку. Здания полощутся на ветру, обугливаются, бумага, её чем-то пропитали, только поэтому она так неохотно горит. Нет ничего обязательного, теперь мы не скованы: грамматикой, физикой, экологией и экономикой.
        — Я забыл, c чего начинал.
        Я огляделся по сторонам — его нигде не было.
        — Думаешь, кого бы ещё убить, кого вычеркнуть? Ты начинал с ледников. Запертый в зеркале свет искажается в них, концентрируется и зреет. Целые архивы, завалы оптических чудес. Они белые, как мел, прозрачные и случайные, как он. Знание обо всём на свете. Зачем ты оттуда ушёл? Бумага у тебя под ногами горит, выбивая опору из-под ног. Куда ты падаешь. Тебя остановит горло, водянистый слог.

Список удалённых персонажей

        1) Человек, редактировавший файлы с записками перед их публикацией. Без вести пропал — ему говорили не ходить без охраны дальше первых трёх периметров, но он не послушал.
        2) Брат и сестра, беженцы из Анголы. Их имена соскоблили ножом.
        3) Когда мы вернулись за пятью забытыми в бункере листами, в той местности произошли изменения: умерли все мыши одного вида (остальные остались живы) и оказалась удалена цепочка, ответственная за медсестру. Она качала его на руках в роддоме — эту плавность он затем выкашлял с кровью взамен на переменные величины.
        4) Депутат от Справедливой России, который приходился ему далёким родственником, — ни один из них об этом не знал. Его имя засекречено.
        5) Матрос на подводной лодке, которую выбросило на берег. Произойди это на двенадцать часов раньше, он бы оказался на территории враждебного государства, но всё обошлось. Это позднейшее вкрапление не может считаться каноническим.
        6) Отец одного из прокуроров, работавшего над громким политическим делом.
        7) Женщина из коммуны, образовавшейся на полпути к Минску.
        8) Некто, если верить ему, мужчина, 55 лет, бывший силовик, координировавший их действия. Связь велась с помощью курьеров, которые передавали записки.
        9) Участник революционной бригады, воспользовавшейся моментом.
        


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2022 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования


Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service