Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Поэты Самары
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2020, №40 напечатать
к содержанию номера  .  следующий материал  
Объяснение в любви
Кириллу Корчагину: Вторая тоска

Алексей Гринбаум

        Кирилл Корчагин — один из лучших литературных обозревателей поколения, специалист по синтаксическим воплощениям пропозиций и по лингвистическим элементам, лишённым действительной денотации, редактор поэтических рубрик, открывший новых авторов и разжёгший из них угольки русской словесности. От таких трудов и сам дядька Черномор, казалось бы, должен сдетонировать, как атом урана, распасться в ядер чистый изумруд, разложиться на молодых поэтов. Казалось бы, Корчагину-филологу в сухомятном, но для сердца не пустом Пушкинском Доме уготовано кресло понятное и знакомое, которое до него занимал Лев Лосев, перед ним — Вячеслав Иванов, ещё раньше — Ломоносов. Но не тут-то было. Хоть стихи поэта Корчагина, как и каждого из его мнимых предшественников, кажутся одетыми в плотное платье академической учёности, в вещественной речи они, завёрнутые в выржавленные плащи, задевают совсем иную ноту нежности. Будто молвила поэту: «Отплачу тебе добром», — лебедь из моря тёплого, сиречь Афродита Урания.
        Язык Корчагина, нежный, как соскальзывающая перевязка между поэзией и филологией, сплетён из жидкостей: из воды, нефти, крови, — а также из воздуха и единостихийного с ними огня. По сути эти стихи — гидродинамика, перевоплощение первого инженерного образования автора, то есть не столько формулы сухомятной лингвистики, сколько уравнения живого течения речи. Речь стремится описать мир впервые полностью обтекаемый, впервые такой, что в нём нет никаких чудес. Спасение столь ламинарного мира всегда одинаково, как в случае универсальной неизбежности аттрактора, и его можно асимптотически описать любыми выражениями — например, «корабли империи поднимутся ввысь» или «уринотерапия».
        В ходе подобного вытекания оба сливающихся потока — и сущность мира, и строение речи — задаются с помощью ключевого для Корчагина понятия «джинн». Вопреки ожиданиям, джинны суть не что иное, как составляющие бесчудесной гидродинамики. Они не наполняют мир и речь, будто некую ёмкость, требующую вливания сказки; напротив, они производят мир и речь из самих себя, трансформируясь в них, представая элементами действительности, «потоками горящего времени».
        В физическом мире всё из праха земного становится «глиной текучей», «водой нефтяной», иногда тёплой, живой, а посередине этого мира, «между опорами нефтяных платформ», — «джинны, их души спрессованы в синий металл». Но джинны формируют не один лишь физический мир. И в айфонах тоже они, а не информация. И в гидродинамическом языке — джинны. Они «ворчат и сердятся», с ними можно поторговаться («если вы можете проникнуть / за пределы небес и земли то проникните»), на них можно положиться — они выводят в «запретную землю», «туда, где красивое зло». Джинны находятся в постоянном движении, как и полагается текучим сущностям, и даже поэт не может их остановить, но лишь повлиять на течение, словно какой-нибудь полуостров. Так речь одного поэта может стать «джинном, текущим сквозь гланды [других] поэтов навстречу себе».
        Отсюда видно, что отношения автора с возмущающими течение гландами вовсе не сводятся к дымоходному собирательству, словно кочергой, поэтических угольков. В этих отношениях впервые слышна заявка на авторитетную гидродинамику, на собственный поэтический воздух: «но что если хлебников занимался бы спортом? но что если бы вместе с хлебниковым мы бегали?» — не соблюдая, конечно, карантинную дистанцию, а дыша друг другу в затылок. Заразиться бы!
        Вместе с тем, этот дыхательный оптимизм у Корчагина распространяется только на мёртвых поэтов. С живущими всегда есть опасность, что дистанция исчезнет и — рот в рот, нехватка воздуха, пульс учащается. Получается результат, описываемый страшной формулой «секс в раскроенных треугольниках»: поэт не знает ни сколько перетечёт ручьёв, ни сколько читателей прочтут такую речь. Поэтому в стихах Корчагина удивительно мало любовной лирики.
        Синтаксическая перевязка удерживает речь от разлива и сдерживает — с грехом пополам — мировое враньё. Последним выражением описываются на языке автора политика и война — темы в речемире айфонов более частые, чем любовь. Сложные системы, состоящие из миллиардов врущих частиц, борются с этой преградой, вплывают и струятся великой рекой:

                         и на каждую улицу рая вплывает знакомый
                         воздух родных широт.

        Борьба речи с враньём — это и есть воздух родных широт.
        Отметим два слияния с основным руслом русской поэзии: с родной землёй, которую «зовём так свободно — своею», и с плывущим «такси с больными седоками». Первая осталась с «моим народом», второму оставалось «только к народу свернуть». Корчагин уточняет Ахматову: земля ли, воздух ли, правильно — родное враньё. Но Бродский уточняет Корчагина: раз уж выплывает на улицу — то в тоске необъяснимой. И это слово также оказывается ключевым, поскольку поэзия Корчагина — вовсе не айфонная политика великой речи, а нечто значительно более космополитичное: вторая тоска. Конечно, по мировой культуре.
        Узловатое существованье, в котором «мой народ» без перерыва «выкусывает заусенцы», оборачивается бесчудесным, немагическим мифом: промзона — упорядоченный мир с героями Ипполитом и Тераменом; у политики и войны нет границ не столько географических, сколько мифологических; и место поэта — «твоё место в системе зари» — открывается только после них обеих, только в «черепаховой пене рассвета»:

                         такой будет наша любовь, разъединяющей всё то
                         что соединено политикой, всё то, что соединено войной.

        Из пены родилась Афродита — об этом «моему народу» рассказал Мандельштам. Из тех же уст вытекает вторая тоска. Отсюда же являются топонимы Италии, Германии, Византии. Отсюда и разлив речевых жидкостей — перевязка соскользнула. Мифологизация не сдерживаемых более границ вызывает космополитизацию веселья:

                         где играют, поют весёлые —
                         некогда русские — поэты.

        Нет лучшего определения для второй тоски, нежели это мифическое, некогда варварское веселье.
        Сказать «вторая тоска» в контексте литературного космополитизма — значит вызвать ассоциацию не столько со второй культурой, сколько со второй софистикой. Так же, как вторая софистика не есть лишь бедная попытка имитации древней риторики, а — превыше всякой школы — изощрённейшее управление старыми и новыми пластами всей средиземноморской культуры, так и вторая тоска не есть подражание первой, петербургско-воронежской, но виртуозное слияние текучих пластов всечеловеческой речи. Именно из космополитизма Фаворина или из переживших пожары времени острот Лукиана мы узнаём, что не всё течёт: сложнейшая турбулентность складывается поэтом в ламинарное течение, уверенную гидродинамику, твёрдую родную землю. Имя такому механизму дано Мандельштамом: холм. С его помощью в речемире Корчагина образуются посреди струения «холмы, покрытые дымкой». И какими бы эти холмы ни были, что бы на них — тосканских или молодых — ни стояло, хоть «привокзальные туалеты», холмы позволяют передохнуть и записать заветное: наконец «пришли мы».
        Выпрямительный вдох краток — выдох состоит из одного слова. В программном стихотворении, заключающем эту подборку, «нангаль» означает местоимение множественного числа, в которое не включён говорящий, иначе говоря — мы, исключающее меня, отказывающее поэту в месте и не согласное быть вместе. Дело здесь вовсе не в тоске истекающего любовника, а во второй тоске речевого космополита, полного страха, что его холмы может затопить река вранья, если только они окажутся родными.
        Так после «тулупы мы» в русскую литературу является «пришли» «мы» — самое желанное и недостижимое слово для бегуна за велимиром, второго по тоске. Но раз уж оно недостижимое, то, сменив выржавленный плащ на плотное платье учёности, можно продолжить в этом скафандре подъём из долины джиннов на холмы империи:

                         воздушные массы приходят в движение
                         так что воздух дрожит над ржавчиной тёплого моря.


к содержанию номера  .  следующий материал  

Герои публикации:

Персоналии:

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2022 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования


Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service