Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2019, №39 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Переводы
С точки зрения пингвина

Нильтон Сантьяго (Nilton Santiago)
Перевод с испанского Геннадий Каневский
Перевод с испанского Дмитрий Кузьмин
Перевод с испанского Иван Мишутин

Клара, няня au pair из Карлcтада, попросила меня написать ей стихи и забыть её раз навсегда

Бруно позвонил рассказать: он вычитал где-то,
будто некоторые амазонские выдры
могут изменить теченье реки силой мысли.
Это липа похлеще купюры в три евро,
в то же время я вспоминаю про вид муравьёв,
которые до двух недель могут жить под водой,
так что пока не теряю надежды.
Отвечаю ему: здесь вот-вот прольётся дождь из лягушек,
никакой город не выдержит этого ливня из тысячи демонов,
обрати внимание, там за деревьями жалобно стонут киты,
их выбросило прямиком к магазинчику на углу.
Мы же только что познакомились, Клара,
а ты уже говоришь мне, что деревьям плевать на дождь
и что тебе бы поспать.

Вдруг мне приходит в голову, что из всех животных
самый быстрый любовный акт — у шимпанзе (три секунды),
дальше мышь (пять секунд) и, пожалуй, ты: лишь один бокал —
и уже сопишь у меня в кровати.
Мы пришли сюда утром написать стихи, о которых ты попросила,
в тот самый миг, когда море выгрузило твою улыбку на небо,
перед тем, как в последний раз будильник тебя разбудит,
перед тем, как вылететь в раскрытые окна
(впрочем, мы оба знаем, что пара стрекоз
довершит наше дело прямо в нашей постели).

Я — последняя конфета в твоей коробке, твои последние чистые трусики,
или, ведь это одно и то же, —
темнота, где рыбы плачут и жаждут, как лошади.
А ты говоришь: никогда не седлала коня,
но в курсе, что лошадиные слёзы —
начало всех рек, чванливо рассекающих твой Карлстад,
город, где снеговики каждый день идут за покупками,
чтобы приобрести себе новый морковный нос
и погреться в отапливаемом магазинчике.

Скоро я не смогу больше выглядеть юным,
попадать пальцем в небо по самый локоть,
но не будем себя обманывать:
твоё сердце, как и моё, закрыто на ремонт
и крутится, как монетка или как чудо,
только что перепавшее бедному попрошайке,
это, кажется, я и есть.

Заниматься любовью с рыженькими, Бруно, увы,
не для нас, мы же выпали из руки Господней,
но и вообще заниматься любовью — не дело любви:
вот и звёзды хранят меня от нелепой попытки снять с тебя лифчик,
хранят остатки моего сердца в твоих кошачьих ладонях,
и пусть оно уже ни на что не годится — разве что лопнуть от смеха,
зато из ахейцев с троянцами мы превратились в тех,
кто управляет дорожным движением звёзд
между взглядом твоим и бликом полной луны на твоей
персиковой спине
(и тут ты спрашиваешь, знаю ли я, что в Финляндии
запрещали комиксы про Дональда Дака, потому что он не носит штанов).

Отсмеявшись, не могу не думать о том, что там,
где слёзы теряют свою поклажу,
где облака протирают очки, ибо дождь застилает им взгляд,
там, где кончается всё —
и нет ни деревьев, склонившихся, плача, перед птичкой из магазина,
ни Бога (и ничего в этом роде), —
там мы с тобой, Клара или как бы тебя ни звали,
охуительно порознь,
хоть и провели эту ночь в одной постели.
И — да, отлично, дорогой друг Бруно,
ты опять совершенно прав:
а) с точки зрения пингвина никому из крылатых плыть не дано,
б) любовь для нас — как арифметика для философов
(или даже на четверть меньше):
одно большое недоразуменье.

Перевёл Дмитрий Кузьмин


Проанализируем невозможность описать полнолуние в стихах

Поэтический факт покидает аптеку,
где старуха на пенсии назначила встречу с этим стихотвореньем.
Нет, это не я гляжу, как она хватается за струи дождя, чтобы присесть, —
это глядит пеликан.
Пеликан — создание воздуха.
Мы это знаем, ведь воздух летит сквозь поля подсолнухов.
Ведь 15000 литров воздуха ежедневно проходят через грудную клетку гориллы,
а раз мы знаем, что существуют гориллы, —
то делаем вывод, что существует и воздух.
В аптеке старухе велят следить за уровнем глюкозы.
Поэтический факт надевает очки для чтения
и позволяет старухе и пеликану болтать о своих проблемах.
Все их можно решить с помощью парацетамола.
Поэтический факт спускается вниз в метро,
проходит бесплатно, как будто бы так и надо.
Бродяга клянчит монету.
«Деньги? — мы будем лишь будничнее от денег», —
Говорит ему поэтический факт.
Он выпускает монету желтком на горячую сковородку,
и она попадает храниться в одну из трещин бродяжьего сердца.

Две девчонки
говорят со стрекозой — и, по-моему, она — это я.
Я — или моя реинкарнация? Что вообще за хрень — быть «я»?
Они смеются: я нарисовал одной из них на ладони интерактивную карту, —
и ищут «Торговые центры».
Видно, лицо моё — лицо простеца, верблюда-латиноса.
Пока ожидаю поезда — всё пялюсь в экран телефона,
как и все эти сукины дети,
что едут, как и я, по офисам, одинаковые, как чёртовы оловянные солдатики.
Мы не умеем пользоваться мухобойками и думаем, что наш труд
обеспечит нам тарелку фасоли.
В метро полно чёрных, продающих поддельные сумки.
И мы смотрим на них вдвоём с полицейским, сплёвывающим на пол.

Не было этого дня:
ни аптеки, ни бродяги, ни двух девчонок со стрекозой.

Поэтический факт возвращается домой, смирившись,
одетый, как я, —
чёртов оловянный солдатик.

Следующей ночью он не запишет стихи перед сном.

Перевёл Геннадий Каневский


О том, зачем мафия похищает китов

Пора завтракать, и мы с Баламом Родриго*
делим на двоих каплю дождя, разбив её молотком.

Льёт не переставая,
и сапотекский пёс приносит в зубах поезд, полный сальвадорцев.
Мы молчим.
Тишина трясёт ветками, словно дерево,
подстреленное при попытке перебраться через стену равноденствия.
Дерево дрожит, на нас льётся роса,
и рыбки падают в дымящийся кофе.
Я придвигаюсь к нему и прошу огонька, хотя знаю, что он не курит.
Балам улыбается и достаёт из кармана морскую звезду,
она мигрирует каждый день из кармана в карман, от сердца к сердцу (чинит их).
Звезду ему подарил отец, пару жизней тому назад,
когда кетцали умели говорить и плакать.
Балам кладёт звезду мне в руки,
и ещё один поезд, полный сальвадорцев, мчит сквозь прохладное утро.

Балам рассказывает, как играл в футбол, одевшись монахом-францисканцем,
и как в Чьяпасе мафия похищает китов
и тренирует их пересекать границу с полным брюхом крэка.
Где-то неподалёку сейчас
Мара Сальватруча* охотится на очередного центральноамериканского кита.
Мы это видим по тому, как плачут рыбы — перепуганные —
в наших одноразовых стаканчиках с кофе.

Двое полицейских замечают нас и говорят, что мигранты
появились из ребра сапотекского пса,
а не из китовых слёз.
Балам улыбается, он верит, что страны —
это птицы, которые мигрируют с сотворения мира.
Баламу кажется, будто мне смешны миграции птиц,
будто я не верю, что киты спят стоя.
Поэтому он склоняется ко мне и просит закрыть глаза.
И в ту же секунду мы оказываемся в Текун-Умане в Гватемале,
пытаясь пересечь реку Сучьяте*.

Моё сердце — морская звезда, что плывёт далеко-далеко.
Я гребу и пытаюсь догнать её, и незаметно мы оказываемся по ту сторону границы.
Кит-горбач замечает меня и думает, что я — рыба, которая плачет.
Я не плачу, но, быть может, я и правда рыба.
Едва подплываю к берегу, кто-то берёт меня на прицел и стреляет из самопала,
потому что у меня нет ни доллара.
Балам ловит пулю в полёте,
и та превращается в бархатного кетцаля.
Он показывает его мне, и я открываю глаза.
И вижу: Балам Родриго стоит вдалеке и глядит в пустоту, что нас разделяет.
Хотя мы всё ещё завтракаем
и всё так же молчим.
Он не знает меня (а я не знаю его).
Но с тех пор, как мы оба умерли, прошли века,
потому что бродячих псов по-прежнему травят ядом для звёзд.

Перевёл Иван Мишутин

* Балам Родриго — известный мексиканский поэт.
* Мара Сальватруча — одна из наиболее мощных и жестоких бандитских группировок Центральной Америки.
* Река Сучьяте разделяет Гватемалу (с приграничным городом Текун-Уман) и Мексику.


Это странное ощущение бабочек в животе
(узнав, что Солнце за 226 миллионов лет совершает оборот вокруг Млечного пути)

В новостях сообщают:
«У реки Нидд, в лесах под Нерсборо,
бьёт таинственный источник, он превращает любые предметы в камень», —
в это же самое как раз сейчас превращаюсь и я,
или по крайней мере часть моего сердца, брошенная на волю волн.
Я выключаю компьютер.
Вот уже несколько дней огромная медуза ворочается у меня в животе.
Похоже, с тех пор, как я встретил тебя. Беспокоит. Записываюсь к врачу.

У врача в приёмной четверо пакистанцев, они кричат.
Я посредине, и слова летят сквозь меня, как больные птицы.
Медсестра расспрашивает, не глядя, как моё самочувствие, что за жалобы.
Случается, нас не хотят замечать.
Похоже, мы косяк из рыб-одиночек,
вместе плывём, но не видим друг друга.
Мальчик-китаец плачет на коленях у матери.
Они здесь, потому что он превращается в воронёнка.
Девушка, рыжая, как окурок, читает «Ярмарку тщеславия».
Она сидит рядом, но как будто за километры.
Но ведь не всегда расстояния разделяют.

Я что хочу сказать: расстояние от земли до солнца не одинаково
для муравья и для птицы.
Известно, что гриф Рюппеля в Кот-д'Ивуаре
врезался в самолёт на высоте 11 277 метров над уровнем моря.
Но выживет ли он, как сахарский муравей-бегунок,
при 70 градусах жары?

Следовательно, муравей ближе к солнцу, чем гриф.

Чтобы убить время, раскрываю газету.
«Охота закончилась тем, что двенадцать собак вслед за оленем рухнули в пропасть».
Люди, чтоб вам всем провалиться к хуям.
Только не ты, разумеется, ты же солнце.
Очередь китайского мальчика подошла.
Медсестра берёт его за́ руку, он распахивает крылья.
Лупит ими по воздуху.
Пакистанцы и медсестра гоняются за ним по всей приёмной.
Бедолага выглядит как курица на пешаварской бойне.
Даже медузе у меня в животе становится не по себе.

Ухожу оттуда без объяснений. Возвращаюсь домой.
Такое чувство, что моя голова — олень, обрушивающийся в пропасть,
преследуемый двенадцатью собаками.
Снова включаю компьютер.
Гуглю: «как извлечь медузу из живота».
Одна страница ведёт меня на другую,
и в итоге я рассматриваю список товаров со скидкой на Амазоне.

Это сам я такой тоскливый, как обсасывать гвоздь, надо признать.
Представьте, это я провёл целый час,
пытаясь купить себе робота Дринки
(функция: выпивает с теми, кто пьёт в одиночку), —
теперь понятно?

Вдруг вспоминаю, чему учил меня дед:
«Состоя на 98% из воды, медузы испаряются на солнце».

Значит, мне можно просто ждать тебя
(даже если ты, как игуана, спящая в моём сердце, не знаешь,
что я существую).


Эпитафия последнему пингвину пустыни

А вот и я,
как тот филин, которого мы однажды видели, влепившийся в дерево
и разбивший очки,
и убывает луной твоя сторона опустевшей кровати;
как стеллаж в коммунистическом супермаркете
(или неолиберальном, в данном случае всё равно),
вот и я, я здесь, но в таком далеке, дальше чёрной дыры
в час, когда у звёзд обеденный перерыв:
две дюжины устриц со всей твоей стороны поддиванного моря,
так-то дурачит нас жизнь (или что от неё осталось),
поскольку и одиночество — тоже всего лишь выдумка звёзд,
ключи от номера в гостинице, куда мы никогда не пойдём.
Глупые твари морские, и глупый я — хотел загасить разделяющий нас огонь
слезами стрекозы, которую ты спасла из ловца снов,
купленного пару лет назад в ухо вместо серьги на уличной ярмарке в Куско.

Определённо, мне бы сердце подновить и подкрасить,
а моим друзьям подавай ещё историй о моих нелепых промашках, чтобы поржать
и так и думать себе: всегда найдётся чья-нибудь жизнь похуже твоей,
вроде того, что быть второсортной крысой в лаборатории невезения
всё-таки веселее, чем персонажем третьего ряда
в любой комедии Вуди Аллена.

Ну и вот он я, половина того, кем я был вчера,
потерпевший крушение между поездом и вчерашним обедом,
после которого ты и выдула парочку поцелуев
с типом, который, ты говоришь, просто хороший друг,
пока я собирал замызганные тарелки,
отчищая остатки спагетти болоньезе
теми же руками, что прежде лелеяли сны воробьёв,
привыкших спать у тебя между бёдер, полных слезами.

Все знают, что тебя отделяют от бесконечности не меньше, чем 150 раз
по 15 минут славы,
я же не знаю, какого чёрта снова и снова продолжаю попытки,
какого беса снова и снова возвращаюсь
туда, куда меня никто не просит вернуться,
опять и опять салютую в воздух собственным сердцем,
как потерпевший крушение салютует сигнальной ракетой
каждый раз, когда мимо проходит корабль.

И вот я здесь,
и знаю, что здесь больше нет холодильника, чтобы сберечь в нём твоё хорошее настроение,
также и почты тут нет под кроватью,
откуда и дальше ты бы меня отправляла наложенным платежом на обратную сторону луны.
Ты спокойна,
а что от меня осталось,
то уже отвезли в бюро забытых вещей,
где мы с тобой уже когда-то встречались,
но там и твой тоже пункт назначения,
и там-то филин в разбитых очках, и ты, и я, и твой бывший —
все наконец обнаружим, что смысл жизни —
это в другую сторону.


Love story

Смеркается
(или так кажется из-за того, в какую форму твою улыбку пакует свет),
луна — ещё одна стрекоза, вращающаяся вокруг твоего сердца,
а меланхолия, словно сердце шлюшки, всё растёт — прекрасно, безмерно,
пока не вылетит вон между твоими и моими губами,
или, вернее сказать, между тем, что от нас осталось, и печалью деревьев.
Есть рабочие движения под лунным полем твоей постели,
есть красные площади, есть площадь Бастилии, есть Тяньаньмэнь,
а тебя беспокоит только одно:
твои веснушки перемещаются каждый раз, когда ты принимаешь душ.
Кто же знал, что в этой партии я так западу на тебя,
но есть объяснение: ты со мною — как птицы с воздухом:
они его соблазняют, чтобы летать и не падать.
Ну да, у алхимика не было отродясь золотого зуба,
ну да, Джакометти обедает каждый день на террасе твоего взгляда
и ставит на карту три грамма таланта, чтобы рассмотреть твои родинки,
ну да, тебе на меня совершенно плевать,
потому что мне не нравятся медленные пятизвёздочные поцелуи
или потому, что, по-моему, профсоюзы — вроде аквариума в борделе.
Но и я по тебе так скучаю, что имени твоего уже не припомню,
и нет, принцесса, не целуй меня на прощанье, я лягушка-республиканка.

Перевёл Дмитрий Кузьмин


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service