Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2019, №39 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Стихи
Среди праздника любви и свободы

Виталий Пуханов

* * *

Благодарю тебя, Господи, что позволил жить в городах Содоме и Гоморре,
Видеть всё своими глазами, говорить с людьми, чувствовать их дыхание.
В про́клятых городах, как оказалось, жили счастливые люди,
Они просто любили жизнь и были свободными.
В Содоме и Гоморре не было тюрем, так как не было преступлений:
Всё совершалось по взаимному согласию, даже убийства и каннибализм.
Не встречал я отчаяния на лицах, а если случалась беда,
Несчастного окружали заботой, делились последним.
Такими застал я Содом и Гоморру в последние их дни.
Мрачный и чужой бродил я среди праздника любви и свободы
И был единственным, кто говорил с тобой.


* * *

Именем Мандельштама разрушаю этот дом
И этот мост, и этот завод.
Именем Мандельштама лишаю хлеба и крова
Тебя и тебя, и тебя.
Дочь твою отправляю в проститутки, и твою, и твою
Именем Мандельштама, мать твою и твою.
Сыновей твоих и твоих отдаю на зарезание именем великого поэта,
Убитого такими же, как ты, а может, дедом лично твоим.
Ты даже имени не слышал?
Так страдай, спрашивай: за что, Господи?
Страдай, сука, испей чашу возмездия и приобщись к поэзии.


* * *

В небесный Мшелоимск доставляются все утерянные, поломанные,
Испорченные, вышедшие из моды вещи,
Ибо Господь сохраняет всё.
Однажды ты пройдёшь тесные врата Мшелоимска
И застанешь вещи твоей жизни на своих местах.
В небесном Мшелоимске вещи не покрываются пылью, не порастают мхом.
Ни моль, ни мышь, ни таракан не потревожат покой любимых вещей.
Отправляйся налегке, любимые вещи уже доставлены
В багажном вагоне на почтовую платформу небесного Мшелоимска.
Ты ни в чём не будешь нуждаться.


* * *

Мама воровала у социалистического отечества время.
Мама говорила: я работаю в плановом отделе строительного управления,
У меня нет никакой возможности украсть банку краски или пригоршню гвоздей,
Тогда я украду время, ведь все вокруг воруют,
Жить честно уже немодно, да и неприлично.
Мама уходила на обеденный перерыв на полчаса раньше,
На полчаса позже возвращалась,
Итого: шесть часов в неделю!
Трудились тогда на шестидневке.
Мама накопила много ворованного времени.
Зашивала в матрац, прятала в крупы, в морозильнике среди льда
Аккуратно укладывала прозрачное время.
Мама надеялась, что однажды, когда времени больше не будет ни у кого,
Потому что время закончится, или его отменят, или отнимут,
Она достанет припрятанное время своей молодой ещё жизни
И порадуется солнечному свету, воздуху и шелесту зелёной листвы.


* * *

Мёртвого Шекспира перевезли морем в Московию.
Здешний морозный воздух и суровые нравы
Живительно воздействуют на мертвецов.
Шекспир ещё двадцать лет творил под русским именем,
Жаль, куда-то всё написанное подевалось.
В России к мертвецам издревле уважение и почёт, особо к иностранцам.
Мертвецы могут свободно разгуливать по улицам, занимать ответственные должности,
Управлять государством Российским.
Мертвец живёт и творит бескорыстно, он уже мертвец.
И зло от мертвеца бескорыстное.
Принимают зло из рук его, и даже смерть, с благодарностью,
Ибо не первому и не второму поколению, а когда-нибудь, когда-нибудь
Приоткроется промыслительность древнего зла.


* * *

Мать спутницы моей звали Еликанида.
В юности был будущий я ономаст.
Мог стать профессором или пропасть,
Но не вышло, как видите, из меня ни того, ни другого.
Узнать успел я немного про имя собственное,
Но довольно мне было, чтобы не удивляться,
Что не встречаю более Климов, к примеру, иль Фролов,
Не встречаю даже уже Климовичей и Фроловичей,
Что было вполне бы форматно.
Так получается: есть имена, а людей нет к именам.
И безымянно стало и безлюдно в отечестве.
Знаю причину, как ономаст, но не скажу.
Ономасты сами всё знают, неономаст не поймёт.
Очень любил бы я тихую мать моей спутницы
За имя одно её с редким узором судьбы.
Меня же зови Африкан.
Африкан Африканович я.


* * *

Поэзия мешала ему говорить.
Забивала рот рифмой, уводила тропами,
Ослепляла образами, усыпляла метафорами.
Он перебрал фасоль и горох рифмы,
Сносил железные сапоги всех размеров,
Ухаживал за могилами классиков,
Переводил поляков,
Семь лет отслужил в теле мартышки
В отделе поэзии солидного журнала
И был отпущен на свободу в пустыню речи
Разговаривать со своим молчанием.


* * *

Однажды он рассказал ей что-то смешное,
И они хохотали вместе пять минут без остановки.
Потом жизнь у них случилась трудная, не до шуток было,
Но она могла сказать вдруг в молчании вечернем:
«А помнишь, как мы смеялись с тобой тогда?»
Вспоминали и начинали смеяться.
Бывало, сама вспомнит, как смеялись они,
И захохочет в автобусе, в магазине,
В тёмном дождливом парке, остановившись.


* * *

В войну все полюбили шоколад.
На шоколадку можно было выменять что угодно, даже жизнь.
Немецкие офицеры набивали карманы шоколадом
И ехали веселиться в Париж.
На сбитом лётчике партизаны первым делом искали шоколадку,
А уже потом военные карты.
И всегда находили, всегда находили шоколад.
Война закончилась, а любовь к шоколаду осталась.
И долго ещё ели шоколад, хрустя фольгой в театрах и в кино,
Перемазывая губы и подбородок,
Пуская коричневые слюни,
А потом взяли и разлюбили вдруг шоколад.


* * *

Герои произведений Чехова
Пережили три революции и Гражданскую войну,
Успели побыть героями молодого Булгакова
И персонажами мутных Ильфа и Петрова,
Потом снова побыли героями умирающего Булгакова,
Прошли сталинские лагеря и фашистский плен,
Стали свидетелями разоблачения культа личности,
Застали полёт первого человека в космос.
Многие герои сумели пережить своих великих бытописцев-насмешников,
Мужественно проходили этап за этапом процедуры расчеловечивания,
Но остались людьми.
Маленькими, слабыми, смешными, настоящими.


* * *

Тётя Эльза готовит великолепный штрудель.
Я люблю гулять по Берлину сорок шестого года.
Спроси меня: где ты хочешь сейчас оказаться?
Я хочу оказаться сейчас в сорок шестом году в Берлине.
Тётя Эльза возьмёт масла и муки,
Пророк Илия сделал неистощимыми масло и муку
Мерою на один штрудель.
Яблоки соберёт тётя Эльза с земли осенью.
Яблок хватит до следующего урожая, много яблок к войне, говорят.
Тётя Эльза приготовит штрудель.
Пока довезу тебе кусочек в нашу жизнь, он станет совсем сухим и хрупким,
Я назову его «Берлинское печенье».


* * *

Покидая застенки НКВД, не каждый хранил в сердце ненависть
И желание отомстить палачам, были, да, да, и благодарные узники.
— Знаете, почему вы здесь? — спрашивал следователь.
— Я плохо обращалась с мамой, когда она умирала,
Мне было не до неё, я была влюблена,
И теперь я здесь, — отвечала задержанная.
— При чём здесь ваша мама? Вы английская шпионка! —
Кричал следователь и бил женщину кулаком в лицо.
Она не подписалась под ложным обвинением,
Просила признать её виновной в чёрством отношении к маме,
Но её не слушали, только били.
Ей становилось легче с каждым днём,
Такое случается с преступниками, когда наказание превышает вину.


* * *

Судьбы солдат армии Пол Пота сложились по-разному.
Один даже стал профессором философии,
Преподаёт в тихом европейском университете.
Его спрашивали: каково это?
«Отъебитесь от меня, — отвечал профессор, —
Мы были дети, обыкновенные дети,
Жестокие, как все дети мира.
А вы были не такими?
А ваши дети не такие?
Давайте лучше поговорим о Хайдеггере».


* * *

Стюардессы десятилетиями одевались как Жаклин Кеннеди,
Потому что Жаклин Кеннеди одевалась лучше всех.
Стюардессы были изысканными размноженными копиями Жаклин:
Разливали с улыбкой кофе и чай, подавали пассажирам пледы.
И когда новые поколения видели в хрониках Жаклин Кеннеди,
Одетую как стюардесса внутренних авиалиний,
Люди убеждались, что в целом человечество живёт лучше,
Прогресс, переезжая колёсами отцов и матерей,
Смягчает нравы и медленно сеет разумное зло.


* * *

В бывших когда-то великими странах
Бывает недолгий, но прекрасный период вырождения.
Счастлив тот, кто застал это время,
Видел и лично знал вырожденцев.
Особо заметны среди них высокие мужчины
В поношенных пальто и разбитой обуви.
Похожие на деревянных кукол с оборванными верёвками,
Они движутся нескладно, приподнимая шляпу, и слегка кланяются знакомым.
Они часто извиняются и улыбаются.
Их женщины сидят с поджатыми губами, держат сумочки на коленях.
Потом вырожденцы куда-то исчезают.
Улицы заполняют низкорослые люди,
Они ни с кем не здороваются, вечно спешат,
Но жизнь понемногу налаживается, всё вокруг возрождается,
Становясь недобрым и чужим.


* * *

В восьмидесятом нас отвели всем классом
На премьеру фильма «Бум» с Софи Марсо в главной роли.
Нет, всё было не так.
Нас не отвели на фильм «Бум» с Софи Марсо в главной роли,
Потому что мы, советские подростки, были наказаны.
Мы посмотрели фильм «Бум» с Софи Марсо в главной роли
Через десять лет.
Нет, через десять мы не стали смотреть фильм «Бум» с Софи Марсо в главной роли,
Мы были в том возрасте, когда фильмы про подростков уже не смотрят.
И через двадцать лет ещё не смотрят, а через тридцать, пожалуй, да.
И вот мы посмотрели фильм «Бум» с Софи Марсо в главной роли через тридцать лет.
Мы ничего не потеряли, напротив, мы успели забыть себя
И узнали свою подростковую кому
Во время просмотра фильма «Бум» с Софи Марсо в главной роли.
Мы жили тогда в Париже, думали только о вечеринках и не заметили,
Как папа и мама развелись.


* * *

В Испании встретил человека
Из петросоветовской команды Собчака.
Старого льва со сточенными когтями
И удалёнными клыками,
Доживающего свои дни на собственной вилле
У моря, где в самые жаркие месяцы
Течение холодное и вода как на Балтике.
Старый лев подрабатывал сдачей внаём
Дешёвых апартаментов русским нищебродам.
Нищеброды каждый день приходили к морю
И удивлялись холодной воде.
«Приходите завтра», — говорило море.
Старый лев показывал виллы на продажу
По цене московских квартир.
Нищеброды размышляли, колебались.
Но море, это навсегда холодное
Балтийское море испанского курорта, смущало.


* * *

Маринованный огурец ходит на православную службу, старается не пропускать.
Возвращается домой, вздыхает и погружается в пряный маринад.
На службе никто не обращает внимания, терпеливо стоят рядом.
Мало ли что, кто мы такие, чтобы судить?
«Нету сил моих больше, отче!» — жалуется священнику огурец во дворе.
Священник молод, он ещё никогда не разговаривал с огурцами, а только ел.
Священник ищет нужные слова и не находит,
Крестит огурец и спешит домой к пятерым детям,
Говоря себе, что, пожалуй, более огурцы есть не станет, даже в пост.


* * *

В год красного террора в Крыму истребили половину населения.
Красноармейцы вошли по воде
Через мою деревню у Гнилого моря.
Дедушке было двенадцать, бабушке пять.
Они родились в интернациональной колонии переселенцев,
Утративших связь с космическими материками.
Солдаты шли сквозь жителей деревни, не замечая никого.
Революция и война тех страшных лет
Не были революцией и войной моих предков.
В той бойне никто не пострадал.
Советская власть нескоро пришла в безлюдные места,
Где выросли и полюбили друг друга дедушка и бабушка.
Однажды они заговорили на русском языке и стали видимыми для землян.
Дедушку призвали в армию,
Затем направили в школу красных командиров,
Затем отдали под суд тройки.
Но в расстрельной комиссии района заседала родня, дедушке дали сбежать.
Бабушка рожала дочерей и пряла колючую собачью шерсть.
С тех пор прошли две вечности.
Знаю, в сероводородном тумане, отпугивающем землян, как насекомых,
На покрытых красной травой берегах
И сейчас проживают дальние родные,
Не заговорившие на языках землян, по-прежнему невидимые и хранимые.
Мне достаточно произнести корявую фразу на ксеноцефальском или центаврианском,
И лица их проступят.


* * *

Ему предложили стать главным российским поэтом на ближайшие двадцать лет.
Он наотрез отказался и ответил:
«Вам очень удобно, чтобы российскую поэзию
Представлял человек взвешенный и рассудительный.
Одновременно чтобы был он ещё издатель и переводчик,
А если и критик в довесок, то это уже мечта несбыточная.
Не какой-то там обычный выдающийся поэт.
Сподручно такого возить по ярмаркам,
Как циркового медведя, один билет и один гостиничный номер полагаются ему,
Единому во множестве литературных ипостасей.
А ебанутых и непредсказуемых, пусть и не пьющих уже, завязавших поэтов,
Вам представлять мировой общественности рискованно:
В любой момент шандарахнет, выйдет конфуз.
Нет, извините, поищите бездарнее кого и бесчестнее чтоб меня.
Я ж человек, да, умеренный, хоть и пью.
Ценят меня, уважают в кругах от матушки нашей ещё Екатерины.
Вот она умела приветить, бабушка наша, ебанутого на всю голову поэта, царица на то была,
Хоть и мёрли, как мухи, без счёта при ней, дохли поэты в безвестности,
Как и сейчас».


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service