Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2017, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Стихи
Меж Момом и Никтой

Юлия Кокошко

* * *

Сделаем вот что: позолотим огни
го́рода-западни,
что просиял мне истинно как жених,
пока сбывалось то, что короче, —
баловство и веселье рощи,
вьющейся между чернобородых,
чернофигурных деревьев марта,
что бродяжат в тигровых шкурах
и, хлебнувши мартовского на семь отсрочек
и семь отмашек,
ждут на верхнем дворе меховатую тварь и куриц.
И поскольку где ветвь — там порог и лаз,
то до свадебных — слишком много глаз...
 
Ныне город-двойник
срезанных с деревенской читальни книг,
тучи юбок на чёрных фижмах —
обольстительницы, арфистки,
правда, час и место их совершенства,
ни горящую в них опасность
не догнать... Всякий лемминг, пересекающий пашню
напрямик по своей молве,
где-нибудь посередине мира
будет схвачен в новую дверь —
куда-то вверх...
 
Город-гемел одной бельэтажной чумички,
сортирующей заходящих мимо,
и кого обводит вязальной спицей
или прочим колющимся предметом,
тот становится лёгок, как эпитет,
или пуст, как отбеливающая записка,
и забудет своё семейство,
и уже не поспеет ни к жениху, ни к смерти.


Часы путешествий

1

Ветер от озера — с прикосновеньем
рыбы и ангела к той, чьи глаза —
склянки с остатком, отрава, буза,
сбоку от шнобеля — шнур из надверных —
с крупным обвесом
на интерес и насущный звонок,
случай окраины с отблеском Вены,
шпагоглотательницы, стрекозы́ —
на скоротечную шею борзых,
этот подколотый скачкой монокль
бочки, автобуса ли, тарантаса —
банты и стрижки маркиз и каштанов,
клёны булавок и летняя зыбь...
 
Вылет из Вены на облаке пыли —
в расу носов, в полосу любопытства,
коего столько жужжит на земле,
чтобы успеть в таковом ремесле.
Смотры, феерии, перья и холст...
В западном воздухе — скирд петухов,
в чьё озаренье возложен приход —
многие тыквы, реторты, крепышки,
урны, где тлеют мирские дела...
 
Дальше, божится нам К., землемер,
съезд к забренчавшей отвальными тьме,
к барыне-башне в безумной кайме,
пылко принявшей на грудь циферблат —
тихий рябой — деревенское зомби,
пусты и шкалик — и эта шкала,
дайте им, Господи, стрел и замах —
не для кружения, так для резона...
Три черепичные со́вы — дома,
колко блестящие клювом и взором,
дайте им радости вместо подзола —
луг серебра, ветродуй, водогрей,
табор преклонных заветных зверей,
чёрные шкуры, в крутые рога
вкручены иволга и пустельга,
шелест и гибкость каких-нибудь гад...
Но между делом впадают в гагат.

2

Вечер — с нами, на перешейке, на честном слове,
водонос гостинцев и водосбор,
выплывший за пределы света двуликий бог,
в чьих очках и шнапсе, и в золотом улове —
отразились Австрия и Швейцария, сыр и бор.
 
Что ни червоточина — жёлоб или гобой...
С высочайших нот по тысячам желобов
осыпаются тучи слепленных из воды пернатых,
подмалёваны в сумерки и в чернавки,
по сосудам и обручам каннелюр,
сквозь рубцы от сабель и всякий клюв
монотонно каплет — ку-ку и плюх...
 
Вечер с нами, в тумане, над перелазом
из Швейцарии в Австрию, топкий и птицеглавый,
все бессчётные гаммы и желоба,
воркованье, клёкоты, ворожба
и мечты отъюлить от влаги
расплетают русла, теченья, плачи,
прячутся в инкунабулы и в инкубы,
в лиловых и голубых кукушек,
а не то в какую-нибудь закуску...
Входят под росой
в грудь дорожного магазина,
тесного от немецких, речных и птичьих слов,
чтоб спастись и преобразиться —
в житиях кубышек, ульев и в пирога́х часов,
или сыграть в серсо,
пострелять из рогатки стрел и качать лассо...
 
О, как много здесь взломанных перекрытий!
И как много времени, у которого — целый сонм
острых и несносимых крыльев...


* * *

Что-нибудь не отвертится от такой наводки —
пир за нелёгкими и шальными ещё доволен!
Вдруг снарядится на этот клич
шатия с раздорожья, ходкая оборванка,
пусть ей на каждый бездушный зрачок и норов
вдоволь ядрёного и дрянного,
ибо noblesse oblige...
 
Схватится ветер от лиха до солеварни —
из всех грехов и голодных пауз,
вор треуголки — вихляющий бёдрами парус,
или хоть фартук, нагрудник, шитые на разлив,
дурак нарукавник, исполнительный лист...
 
Шайка ползущих следом мешковатых подвод
свозит к застолью не ниже крупного ничего:
небо-октябрь, подбитое белыми кружевами,
и новые блюда или горячих сва́тов —
голубь, чтущий яблоки-головни,
чайка под веером — или его двойник,
потрёпанный мановениями плавник,
чересполосные грач и белянка кость,
сочное знамя — в обнимку с девой тоской,
чресла пышнее кроны на решете,
где вписаны золотом в каждом листе
миксеры крыльев, чёрный орех и нут,
копнёшь их ложкой — тут же и упорхнут...
 
А там и пожалуют к трапезе облака́,
возница — ряженная в их мех река,
влитая в ломаную глиссаду — видимо, Ганимедом,
утки воспоминаний, коих в верхах не счесть,
и нарастают, но к дельте речных очей
или ближе к недоуменью —
отчего-то всё плоше и меньше...


* * *

Все эпизоды репетируются на разных площадках —
и, когда дозреют до оказии, сплетутся в общий фронт.
Птицы, грызущие город сверху, выщипывая лучшие куски,
назначают гуманитарную передышку, антракт,
чтобы обыватели взвалили на спину дом свой —
или вид на дом, или золотые, как тараканы, щепки, —
и испарились. Особенно первые и последние, старые и малые
бестии из переулков рассвета и полночи, ходоки
по новорождённому льду — и по агонизирующему...
 
Старобакалейская простота Фаня, навалившись
на вре́менное окно, намерилась перебрать тощий рис зимы,
чтобы не тащить на себе — осколки, пули и жучков,
сквозь которые прослушивают её разговоры, и семена
инопланетных деревьев, что затопчут и передушат всё земное...
 
Питух-Крупняк, процеживая стаю своих карманов,
выудил голубую похоронку, подложенную ему кем-то покойником
под поминальный харчо: платок с бабочкой в сердце...
Пишите: чересчур расслабился — и оказался
не в состоянии уйти, пока сия водящая за нос душа
не упорхнёт.
 
Весельчак, неутомимо жующий чуингам,
гоняя щёки и уши, то ли шеф тира, то ли шеф-повар,
склонял заскучавших стрелков репетировать на тарелочках,
летающих в синем канте — со скоростью вальдшнепа,
под жёлтым — натуральные стрижи,
а обведённые зеленью — непредсказуемы и находчивы,
как аллигатор. Снайперскому ружью — добавочные очки
и путь в чемпионы — по версии организации,
которая вот-вот свернёт существование.
Если вспомнила развернуть.
 
Волокита В., узрев незнакомку в деревенском пальто,
неразличимую в лучших погодах, делал ей предложение:
в рекордный срок доказать, что на выборах
пользуют исчезающие чернила...
И представлялся исполнителем на морской раковине,
и приглашал к себе в творческую лабораторию,
но смущался вперившихся в него из сумы незнакомки
нищих булок в ужасной глазури и яблок, полных
не вкуса, но хруста.
 
Тёмный восточный туземец с хрипящими мехами внутри,
опершись на дворницкую лопату при снежном заносе,
ловил заиндевелое облако своего дыхания и не мог поймать.
 
А теперь хорош! Перекур защёлкнут! И что же, что пять минут?
Если тарелки проворнее чаек, кто мешает
желающим покинуть город, что сам себе надоел,
обернуться быстрее пули?
Тот же, в кого попадут, положит вкусное имя стрелка —
во все тарелки, что поспевают крутиться — меж планет,
радиоволн и спиритических сеансов.


Из декабря

1.

Этот ангинный сбор аккомпанемента,
сахарные, дрожжевые и восковые снеди,
дрожь, что сыпалась из ковриг,
за которые здесь махалась с писком гнева
летучка сестриц-нетопыриц
по прозванию Тьма и Тьма,
эту напыщенную, сизо-серебряную манеру,
манию тучности, снежный крахмал
пронесут сквозь школьную арматуру,
слепленную из сытной фамилии Дурра,
рой снеговиков, купидонов, гипсовых пионеров
в мышеловках заиндевелых,
ветвящихся лонж, ремней, отвесов,
жалящихся хвостов — чей пышнее? —
и прочие пущенные с перекладин бразды,
что наплёл из снежного завитка,
дабы выстричь семя сатирово из проказ,
опалить ученьем и опекать, —
отче наш садовник,
и, подсвечивая насекомым снижающейся звезды,
пишет под башмаками — рассыпчатые следы,
трёхпалые, как муза какой-нибудь девы-домры.

2.

Так повторим: одноглазую просеку, кривую марионетку,
в чьём глазу-одиночке витает и пламенеет
чистая вероятность:
Эос величиной с адамант,
эту застуженную халу,
намазанную ознобом и снегоперханьем,
строку из скомканного письма
пронесёт старик-настоятель
Длинный Сумрак — сквозь фермы сна
и садящийся холм золотейших яблок —
очей, лорнетов и телескопов,
или будет поражена
заревой дружиной летающих окон,
из которых строчечные паяцы
зашвырнут в тропу то ли красный галстук,
то ли красных братьев его — петуха, фламинго,
и состроят живые пирамиды:
«От любострастия к знанью — до посягательств».


* * *

Стоило сняться с ильмова и с гонтовского листа
этого городишки на трёх болтах,
болтающего на чайном и на столетнем,
на вздорном и на хвалебном...
Стоило не водиться
на стойке и в парадигмах,
в его плотоядных креслах и на насестах,
в расхлябанности и нечистотах лестниц,
с хрустом ломающихся посередине,
выпорхнуть из портретов и голубых беседок...
И сразу же разболелся
жестокими костоедой и буквоедой!
 
Стоило в четверть души отвлечься
на лампион и его Аладдина,
на куличок-ещё — и другие излишки,
выбрать расславленный меж удилищ
диких деревьев, услышавших от кого-то: взвейтесь
сбором и промыслом в семь человеков! —
горящий путь в золотую долину,
как вверена Дому «А-Ну-Догони и Пророки»...
 
В старшем звенят ключи в сомкнувшиеся сады
с трюфелями снега и волчьей кровью
ягод, спускающихся с гряды
и расточающих яды на все лады.
Средний выпрастывает из мешка
дорогу — куда-то в доблестные войска,
а младший — лишь путаный пересказ,
как просочиться меж Момом и Никтой
отсюда — и в вереницы,
отныне — и в анонимы.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service