Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2017, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Алексей Александров
Интервью:
Линор Горалик
«Я — саратовский литератор. Говорю об этом без ложного чувства гордости, просто мне хорошо пишется именно в этом городе. Он не велик, не мал — как раз по мне», — так говорите Вы о себе на сайте «Новая карта русской литературы». В этом как будто слышится не только привязка поэтической работы к географическому месту, но и сложная смесь самоумаления и самоуверенности, — как даётся Вам вот это ощущение своего места, не столько большого или малого, сколько особенного?

        Вы правы, смесь сложная. Мне иногда кажется, что Саратов — это мой домик, как у улитки, вроде такого туристического рюкзака, в котором при желании может поместиться всё, что угодно. Я тоже медлителен и не люблю быть на виду, и в разные периоды, как и всякий, наверное, чувствовал себя то изгоем, то каким-то фриком, которого скорее терпят, чем любят. Моё, потому что здесь я в покое, здесь мне незачем под кого-то подлаживаться, и стихи мои — тоже такой маленький дом-тайник в городе-лабиринте. Наверное, отсюда и неточные рифмы, потому что тексты я очень часто прошёптываю, в другом городе я бы их произносил громче, менее деликатно. И обрывки новостной ленты, это я слышу и вижу так, выныривая и снова прячась.
        Но, с другой стороны, помимо города есть ещё и поток времени, река, подхватывающая течением людей и подмывающая берега и здания, разговоры на кухне, обломки советской эпохи. И в этом потоке (вот это уже удивительный и труднообъяснимый для меня факт) я тоже свой, хотя и позиция у меня, как у поэта, здесь — позиция наблюдателя, неопознанного путешественника, хорошо замаскированного чужака.

        Вы писали когда-то применительно к Виктору Iванiву о «травматическом типе сознания поэта». Довольно распространено мнение, что другого словно бы и не бывает, что поэзия в принципе работает с травмой, будь то травма поэта, травма читателя или травма мира. Как это устроено у поэта Алексея Александрова?

        В последние годы я стал писать чаще. Наверное, ускорилась реакция, стал острее чувствовать происходящее вокруг. Травма — это ведь не только боль и страдания, это ещё и новые способы заменить утраченное, если не восполнить его. Можно подумать, что все эти калейдоскопические картинки, которые получаются у меня в стихах, — это такой механистический вариант составления ежедневного каталога-хроники, но, скорее всего, это не совсем так. Мне, конечно, очень тяжело наблюдать, как растёт нынешняя волна ненависти к иному, весь этот советско-имперский рецидив. И ирония в текстах — это в первую очередь обезболивающее, во вторую — попытка склеить распавшиеся части. Но ведь и раньше поводов для неуюта было достаточно. Писать стихи после Освенцима или нет — для меня так вопрос не стоит, мои стихи как раз о кажущемся мире после войны.

        Во многих Ваших поэтических текстах мне видится возвращающийся мотив перехода через завершённость: закончилось (неоспоримо и безвозвратно) одно — и теперь впереди вынужденное или желанное освоение нового мира (в диапазоне от «Так что вызови карету мне, карету, / И поедем в новый мир многоэтажный» — и до «Марсианин на пенсии домик купил в Ярославле»). Можно про это поподробнее?

        Так уж выпало, что выпускной в школе у меня был в 1985 году, университет я окончил в начале 90-ых, из армии демобилизовался в 96-м. Страна менялась, как картинки в шарманке, и каждый раз получалось, что вместе с этим надо было перестраивать свою жизнь, вливаться в преобразившийся социум. Не скажу, что это были во всём приятные для меня перемены, в стихах, написанных в девяностые, был у меня такой неявный привкус сопротивления. «Волокут меня в спешке...» — так, кажется, пел герой детского фильма.
        Ну, и опять же, в процитированных строчках нет чувства потерянного Рая или попытки воссоздать его, есть неприятие грядущего общего защищающимся частным, иным. Новый Чацкий, мне думается, вряд ли бы подружился бы с ярославским пенсионером, но они бы точно поняли друг друга. Вообще лучшие из моего бестиария — это армия одиночек, такие вечные партизаны, временно отошедшие от дел. Но в этом их сила, не заставишь их ходить строем, не купятся они на лозунги, слишком многое повидали.

        Дробные части империи, мелкая её шрапнель, всё время впивающаяся в текст, — это результат желанный или неизбежный, целенаправленная рефлексия о политике или невозможность отвлечься от неё? Или как-то ещё?

        Я сам себя не очень люблю за эти следы политграмоты в стихах, но так всё переплелось, перемешалось, что отделить «метафизику влажной уборки» от политики невозможно. Как бы ты ни прятался, в дверь всё равно постучат и вручат повестку. Другое дело, что в стихах эти вкрапления нужны для более важного разговора, и когда-нибудь я хотел бы избавиться от влияния такой актуальности, забыть о ней. Впрочем, есть у меня небольшой дачный цикл, в нём только река, деревья, облака, птицы и рыбы, и никаких отзвуков Звёздных войн (проверил себя, перечитал — всё-таки есть эхо, пусть и сильно приглушённое).

        А ещё кажется, что очень много в Ваших стихах птиц и птичьего, чирикающего, щебечущего, роняющего перо. Почему, как это сложилось?

        По многим причинам. В детстве на Соколовой горе сразу за домом начинались посадки, так у нас назывались кусты сирени, акации и ещё ряд низкорослых деревьев. Друзья ловили птичек — в основном, щеглов и синиц, чтобы приманить, подражали их пенью. Цици-фу, цици-фу — вроде так синичка поёт, такой вот почти китайский птичий язык. И ещё ни с чем не сравнимые движения глаз, поворот головы. Но больше, конечно, завораживал звук, его лёгкость, его особость. Потом уже я прочёл Мандельштама и сразу узнал в нём и в его стихах всё это. Наверное, эти щебет, свобода и есть то, чего я хочу в итоге достичь в стихах, но прийти к ним не сразу, очистившись, освободившись от ненужного в звуке и словаре на подступах.

        Среди прочих Ваших саратовских литературных занятий Вы принимали в городе выставку визуальной поэзии в рамках проекта «Платформа». Насколько вообще для Вас важно визуальное в поэзии? Текст-как-объект — это ведь не только ровные кирпичики строф: бывает, например, что «вот этот острый и длинный», «этот — рыхлый и широкий» — или как-то иначе.

        Та выставка была случайной, мне тогда понравилась сама идея — представить в музее Павла Кузнецова, замечательного саратовского художника, стихи как картины. Город у нас с богатыми художественными традициями, и поэзия всегда шла бок о бок с живописью — так это было в случае Ярыгина, он был своим в кругу Николая Гущина, затем всё продолжилось в эпоху «Контрапункта», с ним связаны имена Романа Мерцлина, Виктора Чудина, Александра Мураховского. Не изменилось положение дел и сейчас, но интересно, что при этом визуальной поэзией у нас в городе никто не занимается, на моей памяти были только отдельные нерегулярные попытки освоить этот жанр.
        Сам я какую-то особую графическую организацию текста не практикую, но зато часто использую приёмы кинематографии в стихах — это и монтажные стыки, и общие планы с наплывом воображаемой камеры на какого-то отдельного персонажа, и другая смена оптики. Т.е. выстраиваю картинку в тексте, что вроде бы многие читатели замечают.
        Можно ещё довести себя до такого состояния, когда слова начинают приобретать контуры предмета, — пару раз пользовался, интересный бред наяву, но никакой пользы это мне не принесло.

        Если говорить не о поэте, а о редакторе Александрове, о человеке, занимающемся поэзией в «Волге»: чего хочет от своей работы редактор отдела поэзии — и как профессионал, и как частное лицо? Какого хочет добиться эффекта, какого неповторимого лица у журнала? На что рассчитывает в обмен?

        Сложный вопрос. Когда я сижу над подборками, я представляю не будущий номер, а такой метаномер, где все материалы перекликаются, по выражению Анны Сафроновой, «разговаривают друг с другом». И вот конечная цель — чтобы этот разговор не прерывался никогда, и читатель был им увлечён, и сами авторы. При этом чтобы ощущение нашего автора, автора журнала «Волга», оставалось как послевкусие.
        Как читатель, я хочу чуда, неведомого прежде смысла, нового звучания, умного эксперимента. Убаюкивающий привычный размер с минимумом мысли — не для меня, я хочу не узнавания, но удивления от поэзии. Наверное, поэтому всякий раз я стараюсь представить автора по-другому, если он уже у нас публиковался.
        А вот в обмен мне нужны от читателя не восторги и не лайки в Журнальном зале, хочу опять же невозможного по нынешним временам — вдумчивого чтения, внутреннего сопротивления, возвращения к тексту. Понимания, если одним словом.
        


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service