Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2015, №3-4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Сергей Тимофеев
Интервью:
Линор Горалик

        Главное, о чём я думаю каждый раз, когда читаю ваши тексты, — это история про разрывы в реальности, порталы, точки входа и выхода. «Это явно будет французский, греческий или / Итальянский порт», три банана вместо двух, после которых — переход на новый уровень, о котором герой ещё пожалеет, «перепубликованный линк со странным заголовком». Это — про тесноту одной, «тутошней» реальности или, наоборот, про недостаточную её плотность, про то, что здесь столького не хватает, столькое не отыскивается, не «ложится одно в одно и замирает»?

        Когда я что-то пишу, то, конечно, не ставлю перед собой задачу каким-то удивительным и сверхпроницательным образом высказаться на подобные темы. Для меня, скорее, главное — правильно заполнить форму. Которая, безусловно, уже существует и всегда существовала и вдруг всплывает передо мной, как такая металлическая ракушка, которую можно аккуратно засыпать сухим лёгким юрмальским песком. Ровно, плотно, но не слишком тесно. Вот и всё. Ещё меня интересуют разные структуры, разные типы сообщений, под которые может подстроиться текст.
        Эта подборка называется «Разные вещи». И тут их множество — вещей, предметов. Они вступают в отношения с людьми, влияют на что-то или излучают иллюзию влияния. Упомянутый текст с тремя бананами был впервые опубликован (в английском и латышском переводах) в каталоге рижского фестиваля современного искусства Survival Kit, чьей темой в этом году стали Small Things. Там это стихотворение было представлено как фотография пришпиленной к холодильнику записки.
        Наверное, реальность всё-таки одна, но гораздо более многослойная, чем мы можем себе это представить. То, что мир мерцает, двоится, троится, — это, в общем, довольно понятные и банальные штуки. А «теснота» или «недостаточная плотность» — скорее, оценочные суждения. Я обычно мир в своих текстах не оцениваю, мне не с чем его сравнить, другого я не знаю. Мне, скорее, было бы интересно разобраться, как устроен этот, но я могу только строить предположения. И многие тексты здесь — какие-то догадки, наводки, предположения или наводки на предположения о догадках. Но при этом отталкивающиеся от «небольших» и вполне конкретных знаний.

        Станислав Львовский когда-то писал: «я хотел бы жить в мире / где всё поправимо». Мир ваших персонажей, представляется, полон не поправимости, а милосердия (кажется, в «Признаниях и просьбах» это проявляется ярче всего). Откуда у всех берутся силы на всех, на всё (боюсь, вопрос получается не только о вселенной текстов, но и о более личных вещах)?

        Как любому нормальному человеку, мне, безусловно, близка идея некоего товарищества, солидарности. Собственно, может, ещё фактурнее она прописана в одном тексте 20-летней давности:

                     КОМПАНИЯ

                     Человек, который становится на цыпочки
                     и заглядывает в окно. Человек, который
                     должен совершить что-то невразумительное.
                     Мужчина в костюме с оторванной пуговицей,
                     женщина с потёкшей тушью, ребёнок, боязливый
                     и напуганный. Вас я призываю сегодня на
                     маленькую пирушку в моей комнате под музыку,
                     сигареты и чувство общего грустного
                     предназначения: стоять у окна, болтаться
                     с оторванной пуговицей, бояться. Чудить
                     мы будем весь вечер, чудить и ходить гуськом
                     друг за дружкой. Я поцелую женщину с потёкшей
                     тушью, а может быть, не я, а кто-нибудь другой.
                     Мы будем есть пирожные, вдохновлённые нашей
                     глуповатой общностью, мы будем молчаливо
                     наблюдать приметы нашей общей напасти.
                     Мы, не нашедшие места в этом мире,
                     соберёмся в моей комнате на один вечер,
                     чтобы позже разойтись в ночь, как заговорщики.
                     Я буду вспоминать вас всех. А вы
                     вспомните ли меня, долговязого юношу
                     двадцати двух лет, устающего от всего,
                     кроме книжек и бесцельных прогулок
                     в одиночестве? А может, заглянете
                     ещё на один вечер? Я принесу патефон,
                     и каждый сможет покрутить его ручку
        
             несколько раз, сколько захочет.

        Тут стихотворение заканчивается, а я могу продолжить, что уже 16 лет участвую в проекте вместе с 4 другими русскоязычными поэтами из Риги, который называется «Орбита». Вместе мы издаём книги, выступаем, записываем диски, придумываем разного рода художественные объекты и их реализуем. И при этом — сосуществуем, порой ссоримся, но всё равно движемся дальше все вместе. Это довольно уникальный не только литературный или художественный, но и психологический, житейский опыт. Тем более что каждый из нас, действительно, вполне самобытен и самодостаточен. Наверное, отчасти удержаться вместе нам помогает то, что у «Орбиты» никогда не было своего манифеста, своих заявленных (чуть не написал «завяленных») рамок. Нам легко меняться, пробовать новые вещи. Участникам «Орбиты» была, скажем, очень интересна видеопоэзия, ещё до того, как и в России, и в Латвии она превратилась в более или менее обсуждаемое явление. В 2001 году мы провели в Риге один из первых в Европе фестивалей видеопоэзии Word in Motion (берлинская Zebra стартовала на год или два позже), в 2005-м мы выпустили DVD, собрав лучшие работы, сделанные в Риге в этой области. А потом за 10 лет сняли всего несколько отдельных видео. Фокус интереса сместился, пожалуй, к объектам и инсталляциям (помимо книг и выступлений, которыми мы занимаемся постоянно, но тоже придумывая разные форматы). Может, в этом и есть наш собственный рецепт милосердия — пытаться быть чем-то новым, меняться, но не терять друг друга.

        В ощущении, что автор, внезапно уцепившись взглядом за журналиста в баре, за прохожего, за собеседника, принимается играть в сладостную игру, с которой большинство расстаётся, взрослея: сейчас я расскажу себе (вам), зачем этому человеку кубик Рубика, сейчас расскажу, почему эту женщину надо задушить. Здесь бы сказать: «Вот выйдет рассказ, роман, новелла» — но в качестве формы речи выбирается стихотворение (и кажется ясным, что ничем другим этот текст оказаться не мог). Почему поэтическая речь там, где другой выбрал бы совсем не её?

        Потому что я умею так, а иначе не умею, видимо. Потому что «проекционная» глубина текста однажды как-то — раз! — и открылась передо мной именно при чтении какой-то переводной прозы. Когда пара предложений вдруг зазвучала как «дверь». Как будто за ними что-то есть. При этом весь остальной текст как бы оказался за скобками. А эта пара предложений была чем-то абсолютно цельным. И в то же время выглядела как фрагмент чего-то иного, который замаскирован под нечто привычное, под эту бесконечную смену предложений. И тут может возникнуть вопрос — если «дверь», то куда? В том-то и дело, что и я этого не знаю, и вообще это не так уж важно. Дверь может ведь быть и закрытой, и мы можем не знать, что за ней, но осознавать её как дверь. И вот я, скорее, иду по такому вполне конкретному, но при этом полупризрачному, туманному городу и ставлю крестики там, где, мне кажется, есть дверь. Вот ещё одна. И вот там. И «дверь» здесь, конечно, скорее некое ощущение, чем реальный «портал в тридевятый мир», про другие миры я тут уже сказал — мне они неизвестны. Но это какое-то особое качество некоторых вещей, мест или сочетаний слов. Свечение, что ли. Излучение. Чуть другая физика. А изменение молекулярной структуры речи — это всё-таки ближе к поэзии, чем прозе. Хотя и в прозе много чего интересного происходит, это факт.

        Кофе убивает, сигареты расстреливают, вечер можно замесить в тесто — но всё равно он окажется тем, кто уснёт «между мной и тобой с полуоткрытым ртом». Можно рассказать про этот анимизм как про способ думать?

        Верю ли я, что у вещей и понятий есть душа? Не знаю, но думаю, что вести себя, как будто это так, — что-то вроде нормальной вежливости. Вот, бывает, на машине на узком повороте в каком-нибудь дворе задену бордюр и поглажу руль — извиняюсь. Но выходить из машины и извиняться перед бордюром — такого пока не было. Наверное, это всё-таки должны быть вещи, с которыми ты в каком-никаком контакте.

        Редко-редко вдруг появляется откровенная рифма; а не бывает так, что рифма упорно навязывает себя там, где не нужна, и приходится отгонять её и отмахиваться?

        В рифме ничего плохого нет, если она не ограничивает автора и его текст, не складывает, не формирует смысл в угоду рифмовке. В этой публикации есть одно рифмованное стихотворение, где рифмы то почти топорные, то несколько замысловатые. В это тоже интересно играть. Бывает, что отдельная рифма вдруг возникает, «маячит» и в тексте, написанном верлибром. Мне кажется, это можно сравнить со звуковым эффектом «эха», ревербатора, который иногда применяют ди-джеи и музыканты.
        Вообще рифмовка — интересная тема. Этой весной мы пытались рифмовать реальные вещи, предметы, составлять из них сонеты. Два таких сонета были выставлены с мая до ноября в Венеции на выставке «Орнаментализм. Приз Пурвитиса», которую курировал Виктор Мизиано. Это был такой огромный «книжный разворот» примерно 6-метровой высоты, расположившийся в одном из зданий Арсенала. Один сонет был, на мой взгляд, более классический и изящный, а второй — авангардистский, где «слова» (предметы) в строчках повторялись с некоторыми вариациями, а рифмовка была менее визуальной и более тематической. Мы это ещё потом связали с Гулливером и его путешествием на остров Лапута, жители которого изъяснялись при помощи предметов. Но про тамошнюю литературу у Свифта ничего не было сказано. А у нас получилась такая «лапутианская поэзия».
        И в жизни разные вещи можно воспринимать как рифмы. Вот иду я сегодня из театра, с премьеры спектакля, который поставил редактор журнала «Rīgas Laiks» Улдис Тиронс — он перенёс на сцену диалог Платона о Сократе — «Пир». Прохожу мимо галереи Istaba, а там в окне выставлены объекты художницы Даце Балоде, такие ящички в духе Джозефа Корнела с пирамидами из старых книжек, на которых стоят как бы небольшие зиккураты с зубчатыми колёсами. Присматриваюсь, а одна из книг — Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе». И это в двухстах примерно метрах от театра. Чем не рифма?
        
        Приближаясь к тексту ещё сильнее: работа крошечными мазками, бесконечное вглядывание в мелкие детали и чтение каждой из них как крайне насыщенного сообщения, требующего развёртывания в той плоскости, где вещи связываются между собой, чтобы создать целое, — стороннему наблюдателю (мне) этот способ смотреть на мир, эта оптика может показаться крайне мучительной, требующей огромных энергозатрат не только в пространстве текста, но и в реальной жизни автора (если такой неприемлемый переход будет в качестве исключения принят). Как это устроено у «автора» и у автора?

        Энергозатраты вполне обычные. Для меня — всё это совершенно естественно. Первый осмысленный текст в своей жизни (что-то вроде сочинения на свободную тему) я написал где-то в 9-м классе про старинную бронзовую чернильницу, стоявшую на столе у нашей соседки Александры Ивановны. Она была из русских, живших здесь до войны. И я попробовал представить судьбу этой вещи. Ещё до этого мы не раз бродили с моим приятелем по магазинам всяких электротоваров, с уважением рассматривая тамошние предметы — вентиляторы и холодильники. Нам они не были особо нужны, но были интересны. Да и барахолки для меня — очень любопытное пространство, один из сюжетов этой подборки разворачивается именно там. В Риге есть два таких места, и оба довольно-таки мрачноватые. В Тбилиси блошиный рынок находится прямо у реки и моста, очень живописно, отличные барахолки бывают в Берлине, а вот в Париже — это уже как-то «слишком бизнес», такое ощущение, что раздирают книги на картиночки, каждую вставляют в альбом с отдельной и немаленькой ценой и ждут покупателя. Так мне показалось, может быть, у тамошних знатоков на примете есть более вдохновляющие и хаотичные места.
        Такие «праздные шатания» вообще мне напоминают детские прогулки с отцом весной по побережью залива, когда шторма перед этим выплёскивали на песок всякую всячину: заморские ящики, рыбацкие канаты. Кстати, не так уж давно, лет семь назад я нашёл в прибрежном песке половинку любопытной фарфоровой бутылочки с надписью по-английски. Я не был уверен, что вещь действительно старинная, но проштудировал ссылки, которые выдавал интернет по адресу, указанному на обломке. Уже третий, по-моему, линк привёл меня к цели и установил более чем 100-летний возраст этой штуки. Оказалось, что это донышко бутылочки со средством от ревматизма, произведённой в период между 1867 и 1881 годами — именно в то время компания Holloways переехала с адреса 244 Strand на 533 Oxford Str. И какое-то время ставила на свои изделия оба этих адреса, как и было на этой вещице. Представляете, как её помотало, прежде чем я её нашёл?
        Барахолки — это тоже места, куда выплёскивают вещи бурные шторма и вечные течения жизни. И повествования, связывающие все эти предметы, безусловно, существуют, но не всегда на поверхности.

        Удаляясь от текста ещё больше: про национальный совет по культуре. Это так странно (увы) для многих из нас в России: причастность к официозу и истеблишменту как нечто небессмысленное и непостыдное. Ощущаете вы себя частью литературного и культурного истеблишмента — национального, а то и международного? Мешает или помогает встроенность в систему? Или нет никакой встроенности, а может, и никакой системы?

        Мне кажется, тут скорее можно говорить о чём-то вроде чувства ответственности или профессиональной солидарности. В Латвии уже много лет существует система Фонда культурного капитала, раньше государство перечисляло туда средства от акцизных налогов на табак и алкоголь. После кризиса его просто финансируют ежегодно на определённую сумму. И вот большинство актуальных культурных проектов (институции, наподобие музеев, Минкульт поддерживает напрямую) идут именно через этот фонд. Там есть несколько направлений — визуальное искусство, литература, театр... И для каждого набирается комиссия экспертов из профессионалов этой сферы. Именно комиссии с помощью голосования поддерживают или отклоняют проекты. Тут могут быть свои погрешности и «сведения счётов» — всюду люди, но из-за того, что в комиссии человек 6-7, какая-то объективность всё-таки присутствует. Это, на мой взгляд, более прогрессивная система, чем всеохватывающий контроль министерств культуры, когда всё решают конкретные чиновники. Я тоже был в такой «литературной комиссии» несколько лет, её участники постоянно меняются.
        И ты как бы привыкаешь не только к «распределению средств», но и к тому, что твой голос, твоё мнение может как-то повлиять вообще на ход того, как формируется «индустрия». В этом смысле Национальный совет по культуре — куда я попал на полтора года и даже считался его председателем — был более престижной, может быть, но не столь напрямую влиятельной организацией. Это именно совет экспертов, который сам по себе ничего не решал, но с которым министр культуры (обычно у нас этот пост занимают дамы) обсуждала какие-то «горячие вопросы». При этом получилось, что первая министр, которая нас туда и пригласила, проработала на этом посту очень недолго — сменилось правительство. А вторая вообще не была специалистом из этой области, совет ей достался «по наследству», потому что она, видимо, не была готова созвать новый. И с ней мы собирались всего несколько раз, самым существенным вопросом на обсуждениях было тогда строительство Национальной библиотеки — масштабного для Латвии проекта. Пытались давить на подрядчиков, которые, как мы считали, завышали цены. Потом министра сменили и поменяли саму модель Совета, который теперь формируют представители разных профессиональных организаций из сферы культуры. Наверное, это более ясная и действенная модель. Т.е., в общем, такой момент в моём CV есть, но хвастаться особенно нечем. За это время было всего несколько раз, когда мой голос что-то решал. Но и особых затрат на это государство не понесло, участие в Совете было делом добровольным.
        При всём этом я стараюсь избежать роли «публичного интеллектуала», вовсе не обо всём у меня есть мнение, я почти не появляюсь на ТВ, хотя с удовольствием поддерживаю моё любимое медиа — радио. Мне кажется, человек пишущий имеет право на некоторую анонимность в обществе, на то, чтобы его не узнавал на улице каждый встречный. Для меня это важно.
        И всё это касается именно Латвии, страны, в которой я живу, и культуры, в которой я осознанно участвую. Про международный истеблишмент ничего особенного рассказать не могу. Но мне нравится представлять здешней аудитории то, чем может гордиться современная русская поэзия, — от Льва Рубинштейна до Андрея Сен-Сенькова или Елены Фанайловой. Они приезжали в Ригу, их здесь переводили известные латышские поэты, выходили публикации. Для этого мы придумали и проводили несколько лет подряд проект «Послы поэзии». Который, кстати, российский минкульт в конце концов проигнорировал, хотя какая-то предварительная договорённость с нашим минкультом в 2011-м была. С другой стороны, мне интересно перелагать на русский песни латвийских групп или работать над синхронным переводом спектаклей во время гастролей Нового Рижского театра (чей главный режиссёр — Алвис Херманис). Теперь театр, правда, в Россию больше не ездит — после Крыма. Переводить на русский латышских поэтов тоже интересно, конечно. Я перевёл не так уж много, но, скажем, тексты Арвиса Вигулса на русском, кажется, получились. И тут действительно есть чем заняться — в Латвии поэтическая традиция укоренилась давно и в её развитии участвуют всё новые авторы. Тиражи поэтических книг в Риге — от 500 до 1000 экземпляров, что вполне сравнимо с московскими, насколько я знаю, при том что сам город, да и страна существенно меньше. Поэзия, театр востребованы, люди всё ещё приезжают на специально арендованных автобусах из провинции, чтобы посмотреть спектакль. Так было в моём детстве и продолжается и сейчас.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Киев

Кафептах
ул. Васильковская, д.1, 3-й этаж, в помещении Арт-пространства «Пливка»

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service