Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2015, №3-4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Стихи
На смертодудочке

Николай Кононов

* * *

На вечну жизнь не посягая,
Стоишь, матёрый, истекая,
На палец локоны вия...
Перепелёсая струя
Влечёт тебя, но неги нет
Под маревом чумных планет,

Там наркоманы-пареньки
Виются бухтами пеньки.
Чтоб лыко мылилось Россией,
Немыслимого принеси ей,

В таилище её зайдя,
На смертодудочке зудя.


* * *

Покукситься, всплакнуть и выдохнуть земным молозивом:
О непроглядный морок мой, моя прозрачная могила —
Всё замерло давно ноябрьским холодом с сухой травинкой русской
Под подбородком родины, куда дотягивался Велимир.

Защекотал он небо в гром-году, оно — гляди — бушует
Про то, как бедный Юрий вьёт в лугах обмотки наобум,
Чтоб набрести на запахи подруг-чистюль своих любезных:
Им на спиртовке вьёт кофейную хандру цикорий-желудо́к.

Белья разлад, подвязок обморок глубокий, бретелек колготня,
С любимых уст на посошок помады крошку пригуби,
Вперёд-вперёд-вперёд теперь, там патефон разлуку на шампу́р
Нанижет скоро с мясом пятилеток наших страшных...


* * *

Автобуса я будто дожидался
У Мужества-метро —
Там крематорий на Шафировском
Покойников возводит в степень неземную.

Пали́ слезу мою и слизь,
И флегму с флогистоном невесомым...
Я потерял любовь седьмого дня,
Что нежила меня дугой мильонновольтной...


* * *

На заливных лугах Тойоту-город возведут для пьяной сборки многотрудной
Седанов золотых, чтоб Вася, мой дружок, им чистил чешую
Курчавой ветошкой, и стёклышки слезил, и проверял, как нежит веерами
Равнину на просвет — и раз, и два, и три без устали, пока бензина хватит.

Уж тётенька по-пёсьи семенит, харчей каких-то там пакет баюча, не специально
Красивый джип её боднёт — и за углом знаменьем троекратным со словами
«Вот, блядь, однако тварь», — лобастый бампер слюдяного цвета
Другой Василий осенит, —
                  всё завтра в чики-поки зарихтуют мне на Блюхера в обед.

Горючий газ на светорасстояньи шнурует дни, и армия на стрельбищах моя
В раздрай патроны тратит за бесплатно.
                                              Там, там иной Васёк, отбившись от дедов,
Письмо-обиду ладит маме трудно: мол, скоро смежную специальность
За нехуй делать обрету я, мама, — подрывника волшебного разряда...


* * *

Как счесть их всех, когда, вздохнувши, молча убывают,
Зачатые омоновцем-страной, —
Под языком, уздечки возле, скользят себе неумолимо
По выхлопу-дуге туда, где улялюм-газопровод...

Я б запахи в себе таил плацкартного вагона
Оравы спящих граждан больше, если б не
Светлана Михайлюк Сергевна с усталой Нурганышью
Проводниками в смену заступили
                на самой тёмной станции моей...


* * *

Глянь, одеревенел как будто бы вестибулярный аппарат весны-приблуды
Назло девкам ярым, парням очумелым, тёткам толстопятым,
То есть всем заёбам нашего собачьего района,
Что в ломбард несут, качаясь, кукареки свои дорогие за копейки.

На билбордах городских Семишкур налип снежною гастролью,
Кажет тельник ВДВ солист и дуболом общеизвестный,
Но через неделю хор фальшивых казаков и гуцульских трилобитов
Трио все про нашу жизнь исполнят,
                и пойдёт она тогда сама собой вразнос до горизонта.


* * *

Заря заре гнилушку кажет полупьяную, как будто денег просит
В сквозном метро на перегоне: хоть рубль денег дай-дай-дай
На операцию над плотью архаической, ведь Райнер белокровый
Воспел её, прекрасную, породе нашей русской набекрень.

Когда Лёв Николаич в бороду бубнил гостям своим прикольным,
Что нет — не пуп земли земной он вовсе, ни в коем разе, господа,
Реально разве чисто царь травы, не больше, луговой.
В смятенье Райнер: — Я так один, — шептал деревьев мраку за окном.

— Никто не понимает... — всё повторял он, повторял и повторял...
И там вдали, в полутора часах ходьбы неспешной,
Упёршись грудью в пыльные стропила, вздохнул ему союзно сеновал,
В одно мгновенье изнутри нутра огнём бесшумно обернувшись...


* * *

Чтоб не жрала говяшки всякие, а чисто хвостиком трясла,
Дед сучку наставляет куцую, таща к себе за поводок:
— Слышь, Долька, семьдесят четвёртого в треклятых этих ебенях
Дождёшься хуй тёмно-зелёного с рекламой блядской набекрень!

... И тут как тут, газуя истово, прям к остановке золотой
Автобус подрулил в Рождествено: домчит, коль путь не надоест
Своей длине, муре ухабистой.
                                                  Вошли, за поручни взялись
Г. Г. с Лолитой в белых леггинсах без атрибутов грибников.


* * *

Приходит шорох,
Это грома предвестник,
Листвы наместник,
Тишины противник...

Все уставились
В устройство неотрывно:
Любопытные животные,
Неопрятные люди:

Цум-па-па-цум
Дио́нис заливает,
Льёт яд едкий
Всем из пипетки.

И народонаселенье,
Дрэдами мотая,
Вскладчину
Друг другу помогают...


* * *

Смотри, собачка мельтешит
И дышит часто,
И алкаши пристроились
В кустах уютных
Облапать банку пятернёй,
Как будто в час тот
Иное, высшее литьё
Прольют в них.

Соси сосок,
Слабей, росток,
Пастух, взвивай арапник
Над звёздами, что острие
Искрят о рельсы.
Ты понимаешь — ты ничто,
Ни брат, ни раб их —
На корточках у рубежа
Присел сидельцем...


* * *

В лучах попятных звуки мреют в себя, чтоб различить —
Как я в укромной ванной тело обриваю, мол, я совсем не бес,
Лишь рожки торкну о зерцало и скользь своих копыт
О кафли ночи рассыпаю в невиннейший замес.

Как пятка бо́сая родные пажити топчу, неволю их покров, —
В распаханных полях ни дуновенья, ведь свою шёрстку в дар
Им отдал я, как Пугачёву заячий тулупчик вьюноша Гринёв
За несбриваемый над родиной моей 
                                                      поганой бороды его кошмар.


* * *

Стихов надменных хвост павлиний люблю-люблю-люблю, —
Как будто детушкам рассказывал про макулатуру и металлолом,
Ведь пионэрия их с гордостью носила по моногородам туда-сюда,
Где труд трудящиеся трудно свой трудили, ославленные армией искусств.

Теперь ОМОН в детей по-волчьи хнычет, многозарядной поводя елдой...
Но хипстеру устав краснознамённый в карман не лезет — там айфон
Худую ягодицу согревает созвездьем лайков фрэ́ндов дорогих,
И сердце сердце манит-манит-манит неслышимое в шуме мировом...


* * *

Ноготь колыванского атланта, самоблеск его босой, холёный, бессердечный
Лобызает, обмирая, нимфа ебеней, — в Шуша́рах спальных
В заведенье «Придорожный отдых» вкруг шеста она вращается в ночную,
На неё взирают те, кто от дневной байды не обурели.

Контингент, конечно, будьте-нате: гастарбайтеры, свои и белорусы, —
Кто в кроссовках битых, кто в ботинках, но в носках всенепременно чёрных,
И менты в таких же, будто нету ничего иного у природы.
Но когда по-скорому, то колер оставался неизвестным,
                                                                                  в темноте темнейшей пребывая...


* * *

А не только так мог Сталий Карпович, а ещё и эдак, и со свистом рассекая
По столу указкой ёбнуть, связкою ключей, журналом и ладонью!
Не таких ещё он отщепенцев, ни на жертву не способных, ни на подвиг,
Из траншеи подымал в атаку во весь рост под пули у Опочки.

А Милица Марковна ни-ни, не повышала... И уже ручьём вовсю рыдали,
Лишь заглянет в карточку прозрачнооко, — словно в СМЕРШе
Голый в гоневе стоишь, грибом поганым оседая,
Слизью слёзной став, зануди́в своей ничтожной селезёнкой.

Но уж слышалось, как сладостный сквозняк струной несильной
Заводил едва, что створки сдвинулись едва над этой хлябью замогильной.


* * *

Небытия темнота истончающаяся — вот что такое ночь,
И музыки прореха зарубцовывающаяся — не в смерть, не в смерть,
Над тем, что сладостно курочил ты, сошлось точь-в-точь
Согласно предписанию, что стоит онеметь.

Слади́м позор, что спит себе во мне, в берлоге сна, он свил
В могучий ток толкающий то, что не различить и при
Сиянии, невидимом на вид, —
Всё только продолжается, поэтому — умри.


* * *

Торс непохож на облако млекопитающее белотелое, тучное.
Плоть плоть попирает, и большего различить нельзя
Во взгромоздившемся надгробии, помрачившемся напоследок тучами,
Сквозь всё прочее просквозив, сквозя.

Не отслоить след твоего к тем дням лобызания и прикосновения.
Это и есть то самое, метнувшееся тенью «ничего», —
Посмотри ещё раз на облако: и как тебе тень его
Было всю жизнь двигать до часа сего.


* * *

Травой, небесной синью, позолотой,
Словами смертными, какой-то там любовью,
Поляжет всё — как будто армию разбили без боёв, —
И облако в очах окостенеет
Прекрасным телом дорогим,
Сплошной литературой русской:
Она одна меня объяла
И в губы дышит белым, индевея...


* * *

Курить бросил, так как дым копной на вал сердечный намотало, —
Будет случай, так заходи, Витёк, пока на выходные отпустили...
Да белка ко мне, как говорится, прискакала, и по чёрной лестнице
Кинулась в окно в колодец тёмный, глубочайший.

Там на самом дне, где блядомузыка живёт приплодом рвотным
В сто седьмой квартире окнами в пухто, где пыль помола
Беспросветного в пакетики фасуют, — всё простить Витёк не может
Пенье сладкое Орфею, не похожее совсем на дракуладу...


* * *

У смутного табло в волшебном аэропорту Клингзора девы спят,
До первого полёта в турбинах так же звук убытком выстывает...
Холёной тишиной почудилось мне прошлое моё, —
Там сердца колотьё в невидимую всхлипнуло преграду.

Я — Парсифаль, к груди планшет, как лебедя убитого, прижму я.
Там комментов и лайков мельтешенье веет моих невидимых друзей,
Но запах их попятный невесом, как будто нет их воплощенья больше,
Не причаститься неги их телесной — сплошные похороны правит улялюм...


* * *

Здесь Лена Шварц с метафизическою тросточкой ходила —
Старушка-дева хороша, —
Царевна сраных рот, Обводного Ундина,
И тешилась, жи-ши себе пиша.

Ахматовой она карась-очков не подавала, —
Валились царства на поддон
Из злополучного овала
В дин-дон...

Пожар пожару рознь, — решили как-то ночью разночинцы,
Кидаясь в окна головнёй,
Спят женцкие полки, и не хотят мужчинцы
Быть ради них хуйнёй.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service