Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2015, №1-2 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Опросы
Заработки и деньги
Бахыт Кенжеев, Станислав Бельский, Анастасия Романова, Андрей Черкасов, Пётр Разумов, Дмитрий Лазуткин, Павел Банников, Алла Горбунова, Иван Соколов, Марина Тёмкина, Гали-Дана Зингер, Александр Уланов, Елена Глазова

Господа поэты, как у вас с деньгами? Чем — не стихами же — зарабатываете вы на хлеб на нынешнем этапе жизни? Как вы оцениваете своё теперешнее материально-финансовое благополучие сравнительно с разными прошлыми эпохами? Какие прежние способы заработка вам вспоминаются как наиболее эффективные или занимательные? Какой прок удалось вам извлечь из этих занятий для своего поэтического творчества?
Бахыт Кенжеев

        1. Плохенько, но не катастрофично. Все свои доходы я сравниваю с 1975 годом. Поэтому всегда доволен (учитывая, что потребности мои с тех пор выросли весьма незначительно).
        2. Зарабатываю, как и последние 20 лет, переводами с английского на русский и наоборот. Скромный, но греющий сердце источник дохода натурой — авиабилеты на фестивали. Ещё выручка от выступлений с продажей поэтических книг. Денежки никакие, но приятно.
        3. Гораздо лучше, чем в 1975 году (см. выше). Хотя в 90-х годах был существенно богаче.
        4. Работа в МВФ переводчиком была и занимательна, и денежна. Но нет уже того МВФ, и нет уже того бывшего СССР. Остаётся философски вздохнуть.
        5. Всевозможный. Вот, например, прочёл в связи со своей переводческой работой книгу Ленина «Государство и революция», она же конспект плана превращения России в концлагерь. Было забавно, хотя и жутковато.


Станислав Бельский

        Я работаю программистом. Моя фирма пишет обеспечение для американских больниц, медицинских исследовательских центров, банков крови и т.д. Заработок не роскошный, но для Украины совсем неплохой. За последние годы ровно ничего не изменилось: зарплата привязана к американской, а не украинской валюте. Польза для творчества? Во-первых, программирование учит мыслить с предельной чёткостью, внимательно и кропотливо относиться к деталям, а во-вторых, профессия познакомила меня с особой средой IT разработчиков, одновременно и творческой, и немного инфантильной; этот тип героя присутствует в моих текстах.


Анастасия Романова

        Не особо люблю деньги, но есть некий болевой порог, ниже которого опускаться не хочется, и приходится придумывать себе разные заработки. С переездом в Санкт-Петербург пришлось заделаться рантье — столичное жильё всё же выручает в моменты перемен и сломов. Также берусь теперь за любую случайную подёнщину, от которой раньше высокомерно отказывалась. Но есть и удачная история: в Питере сотрудничаю с одним крупным издательством, участвую в написании серии книг, проект мне интересен, величина заработка зависит от моей работоспособности, но также и от финансовых дел самого издательства. У многих ощущение, что всё некоммерческое скоро накроется. Открыла для себя, что если объём заказов измеряется авторскими листами, удивительным образом параллельно начинаешь больше писать. Думаю, за год-два допишется ещё и книга прозы.
        Из предыдущих эпох мне припоминается «Первое сентября», практически все основные авторы «Периферии» и «Кастоправды» жили на гонорары от этой газетки. Я там выпускала свою полосу, «Гул голосов». Там можно было публиковать самые разные худ. тексты, и за них очень прилично платили. Дело было в конце 90-х — начале нулевых. Потом всё схлопнулось...
        Из эпохи глянцевых проектов нулевых запомнился «hecho a mano» — это был сигарный эстетский журнал, формат и тон были сибаритские, с интеллектуальным налётом. Впрочем, хозяин сам предоставил редакции, набранной из московской богемы, свободу действий. Компания подобралась отличная — поэт Полонский стал замглавного, остальные — выпускники философского МГУ, историки, писатели, художники, кинорежиссёры, плюс вечно подкуренный верстальщик. Писать туда было приятно, за эти тексты не стыдно. Платили выше среднего, отправляли в командировки, в Шампань, в Ниццу и т. д. С отдельным удовольствием вспоминаю, как Ташевский и Брахман* ехали забирать норковые шубы из салона для фотосессии — а был у них тогда автомобиль «Ока». Менеджер со страхом следил, как его многомиллионный мех уминался в минибагажничек какими-то длинноволосыми чудаками, он то и дело звонил в журнал уточнить, не грабят ли его на самом деле... Однажды Брахман, возвращая с фотосессии брильянты, перепутал магазины, тоже было забавное приключение. А ещё как-то поутру в съёмной студии, где поэты всю ночь дегустировали из горла 50-летний односолодовый виски, а теперь дремали, развалившись под барной стойкой, раздался звонок. Звонил рекламщик, он умолял взять у него на неделю покататься роллс-ройс, чтобы потом о нём написали хвалебную статью. «Как же эта дольче вита, блин, утомительна!» — проворчал Ташевский и шваркнул трубкой. В тот же день роллс-ройс подкатили к подъезду, вежливо передали ключи, и вся честная братия, кто с сигарой, кто с бокалом вина, набилась в салон. Хорошее было время, лёгкие заработки, да и научиться разбираться в сигарах и выпивке никому ещё не вредило.
        С наступлением 2010-х многие дружественные околоинтеллектуальные и интеллектуальные лавочки разорились, или же сменились хозяева. А в обычный глянец всегда было писать противно. Журнал «Аэрофлот» с его требованиями формата — это для меня предел. Немного преподавала, но это унизительные копейки. В последние годы вместе с друзьями-поэтами и дизайнерами пытаемся запустить свою линейку дизайнерской одежды и аксессуаров, не знаю, что получится в итоге. На рабочем столе валяются несколько недоделанных заявок на разные гранты, связанные с литературой, историей и проч....
        Наиболее перспективными в смысле финансов на сегодняшний момент мне кажутся сетевые проекты. Но, признаться, теперь, проглядывая базу трудоустройств, рассматриваю самые неожиданные варианты. Как и в прежние времена, успех фрилансера зависит от авантюрного настроя и обыкновенного везения. А что до поэзии? всё в топку, всё в топку.

        * Поэт Алексей Яковлев. — Прим. ред.
        


Андрей Черкасов

        Сейчас я работаю в детском издательстве — продаю книги, пишу посты в социальных сетях, делаю еженедельную рассылку. До издательства я два года проработал в рекламном агентстве, специализировавшемся на социальных сетях, — сначала непонятно кем, потом редактором, потом шеф-редактором. Пока я получал что-то вроде высшего образования (два года в Челябинске и пять лет в Москве), я нигде не работал, а до этого в Челябинске я успел коротко поработать фотокорреспондентом новостного портала, организатором челябинского буккросинга, инициированного тем же новостным порталом (безуспешно), продавцом витражей, ведущим телесно-ориентированных психологических тренингов. Ни одно из этих давних занятий не было ни основой «материально-финансового благополучия», ни источником хоть чего-нибудь для текстов (того времени или последующих), но в остальном занимательно бывало. Что касается разницы и напряжения между двумя основными опытами заработка, которые у меня есть на настоящий момент: работа в агентстве (да, параллельно с образованием в области современного искусства, но без опыта такой работы это бы не сработало) дала мне что-то вроде новой оптики с обострённым чувством медиа, мелких поворотов и сбоев разных повседневно используемых программ и сервисов и т.д. Это был не результат работы, а, скорее, побочный эффект, и в большей степени это отразилась на практиках чисто художественных, а не поэтических, но всё-таки. Но вместе с тем работа в качестве шеф-редактора почти лишила меня ресурсов для хоть какого-то письма, т.к. ни голове, ни рукам не доставалось сколько-нибудь продолжительных промежутков времени, свободных от рабочей переписки, редактирования контента или его обдумывания. Это не претензия к самой работе, а, скорее, сетование на моё устройство, которое делает для меня такую работу несовместимой больше ни с чем. Когда эта несовместимость достигла предела (а ведь кроме поэтических, есть занятия ещё и художественные, которые требуют и сил и времени), я уволился и два месяца нигде не работал. Нынешняя работа в издательстве приносит мне немного меньше денег, но у меня есть рабочий день, а внутри этого рабочего дня часто бывает время, когда я могу освободить голову и руки. В некотором роде это противоположность предыдущей работе — она, как таковая, не приносит ничего содержательного, но и не отнимает саму возможность письма. А, ну и в последнее время я иногда получаю гонорары за художественную и околохудожественную деятельность — за лекции, мастер-классы, перформансы и участие в других проектах, и это, конечно, близкое к идеальному сочетание внутренней и внешней пользы.


Пётр Разумов

        В настоящий момент я сдаю две комнаты в своей трёхкомнатной квартире на Петроградской стороне. Сам живу в проходной. Но всё равно денег не хватает. За коммуналку не платил с января.
        Многие живут/жили хуже. Рассказ Надежды Яковлевны Мандельштам о том, как ели одно на весь день яйцо, вообще заставляет думать, что мы если не в раю, то, по крайней мере, «в шоколаде». Князь Пётр Андреич Вяземский, правда, спустил по молодости полтора миллиона в карты, но то было «золотое» время, да и кормиться трудом крепостных как-то не комильфо.
        Я пробовал работать на разных работах: и чернорабочим, и продавцом книг (даже перекупщиком оных), и флористом, и поваром — всё бросал. Дело в том, что, когда я приступаю к своим трудовым обязанностям, на меня находит такая неземная тоска, что хоть волком вой: «Зачем я здесь? Кому нужен мой труд? Неужели я для того уродился на свет, чтобы выслушивать понукания начальства или мыть тарелки?»
        Я бы хотел зарабатывать написанием шлягеров для эстрады (как Жагун) или рисованием лубков из жизни писателей XX века.


Дмитрий Лазуткин

        У меня с деньгами всё как у Путина — я тоже не знаю точно, сколько получаю в месяц. Но я всё же уверенно ощущаю, что мои доходы в сравнении с прошлогодними уменьшились в разы — на это, конечно, повлияло падение гривны (как следствие бессрочной и безнадёжной войны на востоке Украины). Ибо гонорары за мои основные работы — комментирование боксёрских поединков на телеканале «Интер» и ведение программы «Мужской клуб» на Первом Национальном — ни к доллару, ни к евро, увы, не привязаны.
        Из прежних способов заработка мне кажутся забавными ловля раков в реке Сейм и их продажа на трассе Киев-Москва, а также пять лет работы тренером по карате. К тому же я некоторое время дрался за деньги на неофициальных турнирах. Впрочем, чтоб жить на широкую ногу, этих денег всё равно не хватало.
        Если же говорить о прибылях, которые принесло литературное творчество, то, кроме гонораров за публикации и выступления в Европе, процента от продажи книг во время презентационных туров (если приглашающая сторона организовывает хорошую рекламную кампанию и делает вход платным, то «на меня» приходит в среднем 70-80 человек и за выступление 20-30 сборников продаётся — по крайней мере, так это было недавно в Ровно, Умани, Луцке и Черкассах), а также дружеских подачек от музыкантов, исполняющих песни на мои стихи, стоит вспомнить неплохое вознаграждение за сценарий культурно-массового мероприятия «1939-1945. Помним. Побеждаем», соавтором которого я был. Дело в том, что, отвечая за эпическо-поэтическую часть монологов актёров и особо не заморачиваясь, я составил практически весь текст — из причудливо переплетённых отрывков собственных стихов разных лет. Мероприятие транслировалось всеми центральными каналами. Хорошее промо для новой книги получилось.


Павел Банников

        Начну с последнего. Довольно продолжительное время я занимался реставрацией, редизайном, а порой и производством с нуля мебели. И опыт этот оказался полезен для литературной работы (особенно если включать в понятие литературной работы и рефлексию над своими занятиями). Ведь если отвлечься от самого письма и связанных с ним мыслительных процессов и посмотреть на возможный результат письма — стихотворный текст, — то что есть стихотворение, как не стул, например? Вот у нас есть идея некоторого предмета интерьера, на котором можно сидеть. Можно сделать табурет или обычный стул, можно кресло с резными ножками и твёрдыми (или мягкими) подлокотниками, можно сделать его высоким или низким, из дуба или ели, а можно вообще отказаться от дерева, набить тюк из ткани резаным поролоном или ветошью (когда б вы знали, каким сором иногда набивают мягкую мебель), и он будет выполнять ту же, на первый взгляд, функцию. Однако ощущения от сидения на по-разному воплощённом «стуле» будут разные, несмотря на общую идею «того, на чём можно сидеть». И тот, кто делает «то, на чём можно сидеть», выбирает конкретную форму, дополняя и изменяя особенности функционала итогового предмета, отвечая себе на вопрос «чего я хочу в итоге» и что должен испытывать тот, кто будет на этом изделии сидеть, как должно оно взаимодействовать с тушкой «клиента». То же самое применимо и к работе над поэтическим текстом, к моменту выбора формы для стихотворения: силлабо-тоника или свободный стих, строфический или астрофический текст, долгое дыхание или короткое. Это пространное размышление написано, чтобы вытеснить из головы мысль о том, что на медийном рынке (а именно на нём зарабатывают на жизнь большинство поэтов) кризис, который тянется с 2009 года, и улучшений пока не предвидится, только ухудшения. Выхода два — создавать финансовую пирамиду или разрабатывать тренинги по навыкам чтения и деловой переписки. Думаю, что второе на фоне повальной функциональной неграмотности и возрастающей в кризисные периоды любви общества к различным кратким образовательным программам может стать некоторым источником дохода для литератора.


Алла Горбунова

        Лет до 22-х я предполагала, что буду заниматься философией и останусь преподавать её в Университете, где я училась. Так вполне могло сложиться: на кафедре меня ценили, университет я закончила с отличием, поступила в аспирантуру. Но некоторым образом, по причинам экзистенциального характера, всему этому не суждено было сбыться, и я надолго выпала из жизни.
        После окончания аспирантуры я год работала обнажённой натурщицей в художественном училище и получала максимум десять тысяч рублей в месяц. Добрые студенты-скульпторы сделали мне специальный загончик в мастерской, и там я в перерыве между занятиями спала.
        Потом я устроилась преподавателем философии в технический вуз и работала там около трёх лет. Зарплата на полную ставку ассистента была порядка пяти тысяч, но полная ставка у меня была не всегда, был и длительный период, когда у меня была четверть ставки, и зарплата была 1400 рублей. Преподавать ездила почти каждый день через весь город. Вначале я любила преподавать (ещё в аспирантуре я семестр вела занятия у студентов журфака СПбГУ, в качестве педагогической практики, и мне это очень нравилось), но быстро начали накапливаться усталость и ощущение бессмыслицы. Интереснее всего было преподавать первокурсникам-физикам, у которых ещё не сформировалось предубеждение против философии. С магистрами было труднее, но я тем не менее старалась дать им максимум, что я могла. В какой-то семестр у меня была группа иностранных студентов, из Африки и Китая, они почти не знали русского языка, только несколько слов, и английского тоже не знали. И вот надо было как-то преподавать философию.
        Параллельно с преподаванием я около двух лет работала техническим секретарём в ВАКовском журнале по гуманитарным наукам. Работа была четыре часа в день, с десяти до двух, в редакции этого журнала. Платили 12000 в месяц. Я вела весь процесс подготовки журнала: переписывалась с авторами и направляла их статьи научному редактору, потом рецензентам, потом литературному редактору, координировала все инстанции, верстальщика, издательство и пр. Проводила собрание редколлегии. Делала кучу бумажной работы: работала со всеми этими заказ-нарядами, накладными, служебными записками, актами о списании, квитанциями на оплату (журнал печатал статьи за деньги!), готовила финансовые отчёты, вела кучу таблиц и т.д. Было ощущение страшной бессмыслицы, и можно было в депрессию впасть и от этого, и от преподавания, но у меня, по счастью, были другие причины для депрессии, по сравнению с которыми это всё были сущие пустяки, и мне всё было легко. Я даже приспособилась в редакции всё делать так быстро, что у меня ещё было время писать собственные тексты, сидя за рабочим компьютером. Но меня всё время дёргали звонками, и на поэзию концентрации не хватало, и я тогда начала писать прозу — с ней как-то легче, чем со стихами, если всё время прерывают и дёргают. Собственно, именно после этой работы в редакции я начала писать прозу систематически.
        Потом я уволилась из журнала, а ещё позже из вуза и уехала в Москву. В Москве первые семь месяцев работала на постоянной основе — ассистентом одного замечательного человека, поэта и учёного, потом мы перешли на разовые встречи.
        Много также было у меня разного фриланса. Например, переводы гуманитарных статей для «НЛО», писание критических статей и рецензий. Как-то раз написала журналистскую статью для приложения к «Коммерсанту». Ещё в студенческие годы пару раз работала устным переводчиком с английским языком. Делала пересказ хорватской сказки с английского подстрочника, он был опубликован отдельной книжкой в серии сказок мира (они продавались в каждом газетном ларьке одно время), добавляла куски в книгу про кошек, работала с разными материалами как редактор и корректор.
        Большая часть работы в моей жизни приносила мало дохода и была бессмысленной, чаще тягостной, иногда забавной. Но в итоге я научилась выкраивать себе пространство-время для стихов где и когда угодно, так что мне больше не нужно для этого находиться в тишине и одиночестве: я приучилась достигать пригодной для поэзии концентрации и в метро, и прямо во время выполнения какой-либо параллельной работы.
        Многие любители порассуждать о «жизненном опыте» мне говорили, что обязательно надо работать, иначе не о чем стихи писать будет, — я с этим не согласна, я никогда не писала стихов, напрямую связанных с теми работами, которые у меня были, но, наверное, как-то опосредованно трудности добывания хлеба насущного, зачастую откровенно смешные зарплаты, бюрократия, тягостная бумажная волокита, коммуникативные провалы и всё тому подобное как-то повлияли, конечно.


Иван Соколов

        Мой основной источник заработка — обучение английскому языку. Диапазон клиентов и контор достаточно широк — это и частные ученики, и языковые курсы, и государственные школы и вузы, и даже школа для детей-франкофонов. Я работал и с самыми разными целями изучения английского (от «переехать к американскому жениху» до поступления в зарубежную докторантуру, не говоря об одной клиентке, которой просто нравилось читать Сомерсета Моэма в оригинале), и практически со всеми возрастами, от пяти и где-то до шестидесяти.
        Сказанное означает, помимо всего прочего, продолжительные устные контакты с людьми самых разных социальных страт, развитие недюжинных психотерапевтических навыков и автоматическое умение вести беседу в любой ситуации и на любую тему. Это о том, что мне дала моя профессия. Ну, плюс, естественно, предельно экстенсивная языковая практика (думаю, что у меня вполне бывают недели, когда объём английской речи, в которую я оказываюсь вовлечён, превышает даже общение на родном языке, что, по-моему, достаточно специфический тип языкового опыта, учитывая, что я не нахожусь в положении эмигранта, а продолжаю проживать в родном городе).
        С поэтической точки зрения, в какой-то момент я обнаружил крайне интересную штуку. Современный стиль преподавания иностранного языка за пределами академической среды практически не подразумевает такого вида деятельности, как хорошо всем знакомое «домашнее чтение», однако говорить о литературе со студентами мне, конечно, хотелось бы — это куда ближе к моему непосредственному опыту, чем обсуждение трёхсот тридцати трёх вариантов диеты или плюсов и минусов медицинского туризма. Более того, даже с точки зрения студента (мы говорим о продвинутом уровне, конечно), это крайне продуктивно, т.к. то расширение вокабуляра, которое происходит при чтении художественной литературы (при условии работы с лексикой, разумеется), серьёзно превосходит результаты обучения языку по публицистическим текстам (вернее, это, как правило, просто разные лексиконы). Выходом из ситуации оказалась, как это ни удивительно, поэзия — прежде всего, за счёт такого своего очевидного преимущества, как краткость текста. Более того, методом проб и ошибок выяснилось, что благородная миссия по ознакомлению изучающих английский язык с классическим поэтическим наследием Великобритании и США практически неподъёмна, т.к. удовольствие от чтения классического стихотворения студент получает только при сверхпродвинутом уровне владения языком, а студенту с просто хорошим английским в этом тексте будет незнакомо примерно каждое второе слово. Эмоциональный отклик на эстетическое содержание стихотворения тормозится и практически не возникает при «вязком» чтении со словарём. Как ни удивительно, спасением оказалась именно современная поэзия:
        1) объём словарного запаса, который требуется для прочтения новейших текстов, несколько меньше, чем, скажем, для поэзии XIX в., а объём лексики, получаемой на выходе (в пассивном владении), — остаётся таким же;
        2) состав этой лексики отличается качественно: в новейшей поэзии в десятки раз меньше архаизмов (не говоря об устаревших грамматических формах и синтаксисе), и те слова, которые мы можем разобрать и выучить со студентами, будут куда ближе к тому запасу, который может пригодиться им в ситуации общения с носителем или чтения любых других текстов;
        3) современная поэзия, естественно, оказывается ближе чисто по-человечески: в ней воплощена чувственность человека, близкого этим читателям в социально-историческом плане, перед ними оказывается актуальный и понятный опыт современного человека, с его недостатками и проблемами — да даже «общественно заряженная» лирика, посвящённая теракту 11 сентября, будет апеллировать к ним куда сильнее, чем реакция на наполеоновские войны;
        4) на выходе студенты имеют аутентичный фрагмент реальности изучаемого языка, который располагает к сколь угодно развёрнутой беседе как об эстетических свойствах этого стихотворения, так и об их читательском восприятии и возникающих суждениях и реакциях (т.е. драгоценная «разговорная практика»).
        Хочется также дополнительно отметить, что в такой ситуации (изучение другого языка) общение с читателем протекает чуть более гладко, не натыкаясь на препоны консервативной рецепции: передо мной читатель — не-специалист, изначально не заинтересованный в современной поэзии как таковой, и там, где, предлагая ему современное русскоязычное стихотворение, я мог бы ожидать негативного отклика уже хотя бы потому, что — «не в рифму», здесь этого не происходит. Другое дело, что всё это были пока лишь разовые опыты, да и студенты у меня достаточно открытые и доброжелательные, плюс имеет какое-то значение мой авторитет как педагога, ну и, прямо скажем, каких-то слишком радикальных поэтических текстов я им пока не приносил, т.ч. степень такого эстетического просвещения может выглядеть несколько преувеличенной, хотя эту тенденцию я наблюдаю.
        Что это дало мне как поэту? Возможность пристального чтения и обсуждения важных для меня англоязычных поэтических текстов (что важно — в изначально не заинтересованной в них среде), т.е., в каком-то смысле, это стало расширением моих академических штудий, но одновременно в преломлении чуть более личном и при этом распахнутом в социальность. Для моей поэтической практики это значит очень много. Ну, и конечно, мои студенты открывают мне глаза на мир, знакомят меня с теми его сторонами, о которых я не подозревал, — но это, наверно, скажет о себе любой педагог.
        Есть и деньги, связанные непосредственно с моими занятиями литературой (к вопросу о «не стихами же»), но это уже совсем исключительные случаи, в диапазоне от оплаченного проезда и проживания с целью выступления в другом городе и до гонорара за критические статьи (ни тем, ни тем особо не заработаешь). Денежные литературные премии и стипендии пока что обходили меня стороной, хотя вот за участие в мастерской поэтического перевода «VERSschmuggel / Поэтическая диВЕРСия», проведённой в мае 2015 г. Гёте-институтом совместно с Берлинской литературной мастерской, мне заплатили «человеческий» гонорар. В целом, ситуация с перспективами зарабатывать именно литературным творчеством в России пока что довольно печальная, хотя для европейских коллег моего возраста вполне реально существовать только на деньги от премий и стипендий. Этот вариант сказался бы крайне продуктивно на академической, переводческой и литературно-критической стороне моего творчества, т.к. освободил бы необходимое для того время; на сочинении стихов, полагаю, это бы напрямую не отразилось.


Марина Тёмкина

        Сейчас, то есть уже давно, я служу психотерапевтом. Я интересовалась психологией всегда и всегда знала, что за словами часто стоит какой-то другой смысл. Выяснилось, что у меня есть талант к этой профессии. Пациенты приходят говорить, я слушаю. Иногда задаю вопросы, чтобы удостовериться, что понимаю, — это если мне что-то непонятно. Избегаю суждений и советов. Слушание высказываемых потаённых мыслей и чувств близко к поэзии. Эта профессия позволяет интимные отношения с другим человеком, какие редко случаются даже с членами семьи или близкими друзьями.
        До этой профессии я никогда не зарабатывала денег. Жила на очень скромный бюджет. Главным было не работать полную рабочую неделю и иметь время писать. Финансовая нестабильность, в которой я прожила декаду до поступления в аспирантуру, два раза избегнув выселения и покупая еду на кредитную карту, заставила меня искать выхода. В это время в Америке изменилась ситуация в экономике, исчезли кормушки типа переводов и временные халтуры. Мой муж тоже художник, а не зарабатыватель денег, и он был новым иммигрантом, хотя и из Парижа. Это сподвигнуло меня на идею попробовать стать кормильцем семьи. Такая мысль посетила меня тогда первый раз в жизни. Интересно, как это получилось при моём феминизме, но без психоанализа не понять.
        В аспирантуре, в обязательной программе которой стояла трёхдневная бесплатная практика, мне иногда казалось, что я сдалась и перестала жить жизнью свободного художника. Работа психотерапевтом потребовала разных форм лицензирования и пятидневной рабочей недели (плюс записи в медкартах). Несколько первых лет я была занята 55-60 часов, но платили мне, разумеется, за 35. Потом я пошла в психоаналитический институт. О чём никогда не пожалела — ни об этой профессии, ни о студенческих долгах, которые буду выплачивать до конца своей трудовой деятельности, ни о психоаналитическом просвещении. И вообще-то я, наверное, вечный студент.
        До аспирантуры я пыталась создать некоммерческую организацию, Архив еврейской иммигрантской культуры, т.е. нашей эмиграции. На развитие этой организации потратила лет десять. У нас был совет директоров и довольно знаменитые консультанты, но в силу отсутствия какого-либо опыта этот совет, состоящий из друзей, денег на организацию не генерировал. К необходимости продолжать зарабатывать фрилансом прибавились исследования устной истории, организация конференций, чтения и разнообразные сборища. Времени уходило много, практически полный рабочий день, но денег я на эту организацию, увы, не собрала. К этому у меня способностей не оказалось, и я совершенно обеднела, обросла долгами, но зато я долго ощущала, что моё историческое образование было получено не зря. Приобретая опыт писания грантов и поднаторевая в науке поднимания денег, я узнала, что прецедента создания/выживания эмигрантской организации, занимающейся культурой, не имеется. В предпоследнюю рецессию Архив свободно почил в бозе.
        К идее Архива я пришла не одна, но думаю, что внутренней необходимости у меня не возникло бы без фонда Шоа, проекта Стивена Спилберга, в котором я проработала как фрилансер три года. Плата была мизерная, почти волонтёрская, но интервью с пережившими Холокост изменили моё сознание. Я проинтервьюировала на русском и английском около ста переживших из разных стран. Кроме того, я проводила образовательные семинары для интервьюеров-американцев, которым не хватало знаний о европейской истории этого периода. Тут опять-таки моё историческое образование пригодилось. И, кстати сказать, психотерапевт тоже историк, только он/она занимается историей индивидуального человека, его семьи.
        С перерывами, но на удивление долго, все первые годы в Америке, с 1979-го до 1994-го я служила в организациях, принимавших беженцев (ХИАС, Intergovernmental Committee for Migration — ICEM, и НАЙАНА), познавала американский эпос. Беженцами были камбоджийцы во времена «Кмер Руж», поляки после подавления «Солидарности» и прихода Ярузельского. Ехали от засухи эритрейцы, незаметно присоединённые (вроде теперешнего Крыма) к Эфиопии во время Хрущёва, буддийские монахи из Китая, семьи без мужчин в белых одеждах траура из Афганистана, иранцы от революции Хомейни и другие исторические лица. Тогда мне не нужно было читать газет, мир пульсировал у меня на ладони. Потом поехала перестроечная волна из распадавшегося Союза.
        С этой последней службы я ушла отчасти потому, что получила государственную премию по литературе, прокормившую меня целый год, отчасти потому, что смотреть, как принимали наших соотечественников, не понимая наши нужды и культуру, после шести лет работы стало травматично. Помочь мало кому было можно, агентство препятствовало этому изо всех сил. Думаю, что нескольким людям я всё же помогла: не покончить с собой, избавиться от инцеста, сделать операцию на глазах. Инициировала образовательные семинары в гостиницах для новоприехавших, объясняя, как снять квартиру, как найти школу, как устроиться на работу. Эти семинары агентство быстро закрыло, но ко мне ещё долго подходили на улице и в метро незнакомые люди, благодарили.
        Почти сразу по приезде в США я начала писать передачи для «Голоса Америки». Проработала там недолго, потому что президентом был избран Рональд Рейган, объявивший СССР империей зла и тут же сокративший финансирование программ, которые помогали этой империи подобреть хотя бы мозгами. Некоторое время спустя писала для программы Сергея Довлатова на «Свободе».
        Получала гонорары за публикации стихов в журналах «Континент», «Грани» и, может быть, каких-то других. Не платила за публикации и не собираюсь этого делать в дальнейшем. От продажи книг никогда ничего не ожидала, хорошо уже, что давали авторские экземпляры. Две книги опубликованы в издательстве «Синтаксис» во Франции, первая быстро разошлась. Вторая совпала с Перестройкой, ей не столь повезло. Третья вышла в издательстве «Слово» в Нью-Йорке и давно продана, четвёртая в «НЛО» в Москве. По-английски вышла книга «What Do You Want?» в издательстве Гадкого утёнка в Бруклине и быстро продалась, надеюсь на второе издание.
        В отечестве мне всегда казалось, что я ни на что не гожусь и ни к чему не подхожу в древнем советском мире. Моей единственной работой была служба сторожем на складе строительно-монтажного управления в первые два с половиной года университетской жизни. Меня срезали на экзаменах на дневной, а на вечернем надо было работать. Польза от ночной службы была немалая, я ходила слушать лекции на дневное отделение исторического факультета. Но думать о том, что я буду историком тоталитарной истории, было для меня делом непредставимым. На третьем курсе я стала мамой и с тех пор до отъезда не работала, муж кормил. Долго училась, писала критические статьи для молодёжной прикладной секции в Союзе художников. Страннейшим образом это поменялось в Нью-Йорке почти сразу, я первой нашла работу, причём мне не только подходящую, но и нравившуюся. Не знаю, почему написала с конца к началу, возможно, так легче.


Гали-Дана Зингер
С деньгами у меня (у нас в семье, поскольку никогда не разделяли) туго. Но бывало гораздо хуже. Лучше всего было, когда выдали премию премьер-министра Израиля для ивритских писателей - самую значительную в материальном выражении: в течение года просто так выдавали среднюю учительскую зарплату, и в школу ходить не нужно было.
        А хуже... даже вспоминать не хочется.
        Зарабатывать мне случалось книжной иллюстрацией, участием в киномассовках, переводами, редактурой, фотографией, бэбиситтерством, какими-то выступлениями, даже как-то раз пришлось сочинять сказки с трудными подростками. Но от преподавания в любых формах я всегда отказываюсь. Да и чему хорошему я могла бы научить? Так что учительская зарплата в качестве литературной премии - это недурной парадокс для меня.
        Прок от этих занятий прямой - поддерживает бренное существование поэта. Чего ж ещё?
        Урок их невесел, и я не уверена, что правильно его выучила. В моей жизни почти всё, что мне хотелось делать и что я делала, не оплачивалось, будь то те же самые иллюстрации, переводы, редакторская деятельность (если, конечно, не считать премий, которые скорее надо рассматривать как выигрыш в лотерею). Оплату всегда предлагают за что-то такое, за что по собственному желанию я бы не взялась. Например, за судейство в литературных конкурсах. Кажется, только фотографировать мне всегда интересно, неважно, что именно, независимо от того, ради денег я это делаю или нет. Впрочем, и деньги соответствующие.
        Так мне и не удалось понять, к каким выводам тут можно прийти. Я всегда считала, что мы играем не из денег, а чтобы вечность проводить. И почему я должна поддерживать свою вечность какими-то сиюминутными халтурами, пусть даже выполненными не за страх, а за совесть, не знаю. Хотя, возможно, если бы оплата производилась борзыми щенками, я отнеслась бы к ней с бо́льшим воодушевлением.
        Деньги так и не стали для меня мерилом всего сущего, как литературный сюжет они всегда казались мне невыносимо скучными, то ли дело хлеб, вода и воздух. Чем грандиозней роль денег в общественном сознании, тем упорнее я стараюсь её не признавать. Даже на уровне словоупотребления. Не выношу, когда, рассуждая о жизни или творчестве, говорят «за всё приходится платить», «она дорого заплатила за своё право так писать о (вечности, смерти, погоде)», «каждая его строка оплачена (временем, кровью, потом)». Наверное, я так и не выросла из первобытнообщинных отношений и не могу забыть, что были в до-истории человечества века и тысячелетия, когда не всё определялось бе́лками, каури или другой валютой.
        
Александр Уланов

        Никогда не надеялся обеспечить свою жизнь за счёт литературы. Техника меня тоже по-своему интересует, системы защиты от вибрации и удара нужны многим, и возможно обеспечить себя их расчётом и проектированием. Современное финансовое положение у меня скорее лучше, чем прежде, — например, благодаря возможности работать за рубежом, — хотя общий рост бюрократизации уменьшает и эту возможность, и многие другие.
        Некоторая доля доходов от литературы, однако, присутствует — благодаря писанию рецензий в «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Русский журнал» и так далее. Как-то подсчитал, что если писать рецензии в конвейерном темпе для нескольких изданий, то продержаться на грани голода можно. Но не хотелось бы, и не хотелось бы терять независимость письма. Были попытки сотрудничества с массовыми журналами, например, «Большой город», но редакции требовали настолько упрощённого текста, что я испугался за свою голову и прекратил эти попытки. Может быть, дело в нестойкости лично моей головы. Но, возможно, всё-таки лучше держаться подальше от работ, требующих создания текстов, ориентированных на потребителя (массовая литература, реклама и т.д.) — это проникает в собственный образ мышления и собственные тексты. Видимо, фраза Пушкина «пишу для себя, печатаю для денег» устарела. Рынок слишком перекраивает автора, печатать для денег нерыночное не получится, а писать для себя рыночное мне неинтересно. Арт-рынок тут тоже имеется в виду.
        Некоторое время преподавал современную литературу, мировую художественную культуру и подобное. Кажется, что это не самое плохое занятие, хотя несколько хлопотное.
        Наличие у меня опыта работы, не связанного с литературой, кажется очень важным. Это совершенно другой способ смотреть на мир, источник большого количества приёмов и аналогий. В некоторой степени опыт параллельного существования в литературе и технике (хотя и не только в них) представлен в повести «Место встречи болезнь в саду», вошедшей в сборник «Между мы», хотя надеюсь говорить об этом и далее. Кроме всего прочего, эта позиция позволяет гораздо более уравновешенно смотреть и на происходящее в литературе, сохраняя свободу также и относительно неё. Хорошо быть чужим.
        В том числе и относительно общества. Литература, которая мне интересна, абсолютно необходима для развития личности и бесполезна (порой вредна) для общества, общество её никогда поддерживать не будет (в том числе премиями, стипендиями и так далее). Литература, таким образом, становится моим личным делом, и я думаю, что её будущее принадлежит «неописуемому сообществу» одиночек, которые сами себе спонсоры.


Елена Глазова

        Деньги — зло.
        Тем не менее, приходится производить некоторый набор телодвижений для осуществления оплаты счетов, необходимых для физического функционирования собственной персоны.
        Благополучие — бывало и значительно хуже, а также и немного лучше.
        Прок весьма непрочный. Но коли уж на то пошло — многое из собственных текстов написано во время исполнения служебных обязанностей (вместо перекуров или кофейных пауз — т.к. не курю и кофе не пью, чего и вам не советую).


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service