* * *

Мы прозрачны: так плотны,
что уже насквозь поблекли.
Пятизначные слоны
перед нами пьют таблетки.
Однородные объекты
попадаются одне
в заметеленной стране,
да и те довольно редки.

* * *

Ярятся словесные волны,
бушуют вещей имена.
Товарищ усопший, безмолвный
в штиль солнечный манит меня.

За мыс миллионноимённый
стремится душа моя в шторм,
и парус мелькнёт похоронный
меж безднами вспененных волн.

* * *

Из множества обуз коронарный тромбоз
нацеливается в островатый уклон.
Опередив на паузу летальный прогноз,
мастеровитый брат угловатый укол
навскидку в волокнистый треугольник всадил
и взглядом деловито кардиограф пропас.
Взмыл руки, ухмыляясь, хамоватый сатир.
А сколько впереди ещё этаких пауз?

* * *

Беспонтовая жизнь утекла
и, протухнув, зловонно стоит,
как моча в засорённом унитазе.

Просквозить бы — да от ветерка
обостряется ваш простатит,
дуновеньем ничтожным угнетаясь.

Вы валяетесь, пьяные в хлам,
среди мерзостного старья,
обнимаясь с бутылкою сивухи.

Иван-чай с добавлением трав
из Данилова монастыря
хочет стать вашим другом на фэйсбуке.

* * *

Пожертвовал ладью мне,
пожертвовал слона.
Игра на остром дюйме
темна, тонка, сложна.

Беру щепотку пешек,
бросаю их в огонь.
Смотрю на вспышки щепок —
а толку вроде ноль.

Дрова в печи озябли,
чего я там ищу? —
Пожертвовал ферзя мне
и быстро свёл вничью.

* * *

Гроза подкралась незаметно.
Под тучей содрогнулся отблеск.
Две молнии одновременно
попали в движущийся поезд:

одна — в локомотив, другая —
в площадку заднего вагона, —
и пассажиров напугали
точнейшим унисоном грома.

Лишь мы с тобой, не веря смерти,
взглянули на часы мгновенно:
мы — в мысленном эксперименте?
но кто нас мыслит столь рельефно? —

Его открытию мы рады:
одновременность есть условность.
В шестом вагоне в миг удара
часы показывали полдень.

Мы в яростно-прекрасном мире
с открытыми глазами грезим.
Часы стоят на той же цифре,
гроза прошла, а мы всё едем.

* * *

Из-за лысого леса гроза наползла,
погружая сознание в страх и восторг.
На верёвке забыта, стенает коза.
Во дворах катастрофы весенних костров.

Содрогается в небе трескучий огонь.
А коза намотала верёвку на куст
и запуталась в ней ослабевшей ногой,
осязая в зубах электрический вкус.

Пали струи на ворох горячей золы
и шипят. — Но хозяйка, угрозу презрев,
за калитку бежит на призывы козы,
растянув над собой заскорузлый брезент.

* * *

В материю мироздания
иглу ткнул.
По контуру, нарастая во мне,
прошёл гул.

Как будто в глобальный минимум
сквозь мой сон
нечаянно туннелировал
инфлатон.

Как Батюшков сказал что-то,
не помню где, —
витает лишь эхо шёпота
в немой тьме,

где скептики и строптивцы
изошли в даль,
скукожившейся традиции
разодрав ткань...

Как Парщиков сказал в Оксфорде,
откусив нить:
«Поэзия, прости господи,
должна быть».

* * *

Молчать — о чём? Молчать — когда?
В Москве молчат колокола.
Молчит Шибанов из ноги пронзённой.
Молчит с соборной солеи
диакон. — Даже соловьи
в овраге сумрачном и в пойме речки сонной

молчат, скрываются, таят
свой сладостный весенний яд,
любовный пульс в черёмуховых чащах.
И поезд Кременчуг–Чимкент
над виадуком молча мчит,
струится тенью мимо станций спящих...

И только жёлтый попугай,
гуляка, пленник, краснобай,
без умолку трещит в пустой квартире.
Он в целом мире одинок,
и в зеркальце его двойник
заходится пред ним в речитативе.