Воздух, 2014, №2-3

Дышать
Стихи

Проза любви

Игорь Померанцев

Карта мира

                        Ю. Андруховичу

Мне было по душе,
что она утратила невинность во Львове,
и не потому, что я был причастен к этому,
а потому что Львов всегда кичился своим клерикализмом.

Стамбул остался для меня городом,
где наша любовь пролила свои первые слёзы.
Потому я люблю возвращаться в Стамбул.

Я встретил её в пражском аэропорту
и тотчас сказал ей:
— Пока ты здесь, умоляю — ни одного слова о Юрии.
Она смирилась с приговором.
Но до чего же она была в Праге несчастна.

Начало

Про себя он называл её «Великий Шёлковый Путь»,
но признаться в этом боялся. Однажды всё же сказал.
Она спросила, почему. Вначале он мямлил,
но после приободрился и даже разгорячился:
— Понимаете, это чувственный образ...
    Он предполагает путешествие в пространстве и во времени,
    причём бесконечно долгое путешествие,
    сулящее открытия и приключения.
    Пролегает он по пересечённой местности,
    от которой невозможно оторвать глаз даже ночью.
    Ещё этот образ ассоциируется с арабскими скакунами, персиками,
    вином, охотничьими собаками и леопардами.
    Шёлковая нить отражает свет, а наощупь
    выдерживает сравнение с самыми нежными сновидениями...
Они помолчали. Он несмело спросил:
— Теперь вы понимаете, почему я называю вас
    «Великий Шёлковый путь»?
Она не ответила. В уголке её глаза он заметил слезу.
— Да, — сказал он, — охотничьими собаками, леопардами и горным хрусталём.

* * *

Она сказала:
— Я всего лишь серая мышь. Как ты можешь меня любить?
Он подумал, подумал, подумал,
вспомнил детские страхи,
которые он так и не смог одолеть,
вспомнил этих самых рукокрылых,
их бурную ночную жизнь,
напряжённые мышцы в ушах,
их сложные эхолокационные сигналы
в диапазоне до 120кГц
и, главное, передачу смертельных патогенных вирусов,
но сказал:
— Я люблю тебя, Серая Летучая Мышка.

* * *

Когда они были в постели,
её тело шептало:
— Я не люблю тебя, слышишь, не люблю.
«Хорошо, что я старый и глухой, — думал он, —
и ничего не слышу».

* * *

Левый сосок, пахнущий сиренью,
только угадывался. Кругом были люди,
и убедиться в справедливости предположения
было... ну никак. Но ему хватило и предположения.
Такие перекрёстки — запаха, цвета, звука —
любил Арсений Тарковский
(«Я учился траве, раскрывая тетрадь,
   И трава начинала, как флейта звучать.
   Я ловил соответствие звука и цвета...»
Или:
   «Арбузный гоголевский запах —
     Её декабрьская душа».
Это о зиме.).
А до него Иван Бунин
(«В саду костёр, и крепко тянет душистым дымом вишнёвых сучьев»).
Да, лучше думать о литературе.
Он так и делал, но всё равно возвращался
к навязчивому образу
снова и снова.
И снова.

* * *

Он принёс в класс несколько мотков разноцветной шерсти
и всех обмотал, обвил, опутал.
Они смеялись до слёз.
Шерсть была пружинистой.
Лежать в ней было тепло.
Нити не резали рук и ног.
Можно было даже передвигаться,
всем телом сразу,
рывками,
несколько сантиметров вправо, потом влево.
Они смешно сталкивались,
случайно тыкались друг в друга
губами.
Губы тоже были пружинистые, пушистые.
Они решили никогда не распутываться.
Поначалу дирекция делала всё втихую.
Учителя вооружились
ножницами и бритвами.
Но перерезанные узлы и петли
тотчас же срастались
и становились ещё крепче, чем прежде.
Кормили их с ложечки.
В конце концов об этом узнали все.
Школу оцепили,
вызвали роту десантников.
Но даже специальные резаки не брали шерсть.
Тогда ночью в класс напустили моль.
Проснувшись,
они не нашли ни единой ниточки.
Моль сожрала даже одежду.
Так их голенькими
и раздали родителям.







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service