Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2014, №2-3 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Архив и мемориал
Счастье влияния
О Евгении Туренко

Василий Чепелев

        Перечитывая стихи Евгения Туренко, прочитав за один присест много разных текстов — написанных давно, написанных пять лет назад, три года назад, совсем свежих, — я, честно говоря, был очень удивлён. Впечатления от прочитанного не совсем складывались в привычный образ.
        Пожалуй, главное, что обратило на себя внимание, а раньше почти не обращало, — насколько Туренко, оказывается, был подвержен влияниям (ну, или, пусть, взаимодействиям). Возможно, именно эта открытость для влияний — вместе с одновременным умением влиять — и есть основа его уникальной литературно-педагогической деятельности.
        Сравнительно ранние стихи Туренко — здесь, впрочем, не грех напомнить, что писать стихи он начал лишь в 30 лет, — отражают в какой-то своей части типичное для того времени влияние Бродского, заметное в оптике и интонации, в тематических предпочтениях и, конечно же, в ритмических решениях (Есть такая дыра — называется городом N. / Правда, в частности вечного безотносителен он — / Только тихо и грязно, да очередь пасмурных стен. / А нагрянет правитель, и мат улетает вдогон.). В какой-то — большей — части эти стихи отражают многократно описанное влияние «больших» метареалистов и персонально уральского метареалиста Виталия Кальпиди (Эта старость букварней, чем клинопись ранних морщин, / травоядный доднесь и затверженный видеосон / про себя, и ты ловишь губами соцветья причин).
        Чуть позже становится заметным — об этом много сказано — влияние Бориса Поплавского, отталкиваясь от которого, как мне кажется, Туренко во многом выстроил в том числе и ставший фирменным и для него самого, и для многих его учеников конфликт поэтического умысла и поэтического автоматизма. Плодами этого конфликта стали все эти нижнетагильские лакуны, анаколуфы, сбивки, оговорки, макаронизмы, нарочитая рассогласованность:

        Скоро снова понедельник, или — понемногу
        Осветляешь, усыпляешь, солоно не ждёшь.
        Применительно — до смеха — выглядишь, ей-Богу!
        Закруглённая уловка — мнительная ложь.

        Хорошо любить поможет строчка-полукровка,
        от Перми до горизонта — затемно — за треть...
        Выше бремени витает божия коровка,
        а никак увидишь, то есть — если не смотреть.

        Ещё один, более распространённый в природе поэтический конфликт Туренко — столкновение высоких материй и низкого, бытового, в рамках одного текста, — обычно трактуют как наследование другому поэту первой русской эмиграции — Борису Божневу. Важно заметить, что Божнева изрядный, как сейчас говорят, «тролль» Туренко «подсунул» интерпретаторам сам: Где Божнев — там и ты, / и снег идёт сквозь свет, / и смерть скликает сны; / пойди — пойми её... Впоследствии божневых и поплавских в стихах Туренко станет сильно меньше — зато появятся Лены, Катя, Наташа, Вита, Лёша, Руслан. Но способ вот такой несколько неуверенной и одновременно декларативной организации интертекста, прямого подчёркивания влияний, цитат и отсылок, беспрерывных адресных обращений — сохранится, и не просто сохранится, а станет одной из ключевых особенностей всей нижнетагильской школы.
        И эти же новые адресаты туренковского высказывания оказываются новыми субъектами поэтического взаимодействия. Поначалу эти возвратные влияния, влияния учеников на учителя, в первую очередь заметны на уровне лексики, откровенно привнесённых извне, условно молодёжных или, иногда, условно женских бытовых реалий, событий, масскультурных мемов. В дальнейшем, с ростом учеников, со становлением их собственных поэтик, в стихах Туренко стали появляться то кинематографически-отстранённый нарратив Алексея Сальникова, то абсурдистская, вечно фрустрированная сентиментальность ранней Елены Сунцовой, то утрированная обращённость к неоклассическим формам Екатерины Симоновой, то молодая, взрывная до бессмысленности звукопись Руслана Комадея.
        Я ни в коем случае, конечно, не хочу сказать, что Туренко не обладал собственным голосом и индивидуальностью. Безусловно, он являлся замечательным, ярким и важным поэтом, чьи тексты — а далеко не только педагогическая работа — изменяли поэтическую реальность. Мне же здесь и сейчас понимание работы Туренко с чужими голосами кажется первостепенно важным для того, чтобы оценить масштаб его фигуры и уникальность его взгляда на творчество.
        Ведь Туренко со всеми названными и неназванными влияниями именно работал, глубоко их осознавая и анализируя. Он был чрезвычайно умным поэтом, со взглядом острым и строгим к стихам — как к чужим, так и к собственным. Квинтэссенцией и этой работы с влияниями, и этой строгости к себе стали восьмистишия Туренко. «Новая твёрдая форма» (Данила Давыдов) — новой твёрдой формой, но главенствует в этих лаконичных текстах молчание, вынесенный на знамя просвет между тезисом первой строфы и антитезисом второй. Всё событие стиха, кульбит в развитии мысли, выбор читателем (а, как справедливо отмечал тот же Давыдов, стихи всех тагильчан рассчитаны на читателя высокой квалификации) вариантов интерпретации текста — всё происходит в этом молчании между двумя строфами, в этой псевдопустоте.

        Так не поможет стыд,
        Как различит Господь,
        Память в завязке спит —
        Не удивляйся хоть!

        Крохотный мой дитё,
        Вслух ото сна до сна
        Самое ё-моё
        На.

        Кроме всего прочего, в этих текстах поэт — прямо-таки аскесис по Харолду Блуму —  замалчивает, усекает, обращает в пустоту внешние влияния и влияние собственной инерции. Далее эта логика движения ведёт автора к критически минимизированной форме — трёхстишиям, неожиданному пристрастию Туренко в поздние годы. Подборка этих трёхстиший в «Воздухе» цинично называлась «Опыты количественных инсинуаций».

        Честно смотри и спи
        Помни вчера и жди
        Парщиков и Платонов

        Примечательно, что последняя прижизненная книга Туренко, «Ветвь» (Ailuros Publishing, 2013), в значительной степени состояла из этих трёхстиший — и ремейков (текстов, подчёркнуто следующих в фарватере более или менее известных чужих произведений — но ещё и в фарватере давнего соратника и собеседника Виталия Кальпиди, выделившего ремейк как жанр в вышедшей тремя годами раньше книге «Контрафакт»). Работа с пустотой и чужой речью. Несмотря на то, что о болезни поэта было известно, всё это создавало впечатление накапливаемой энергии, того потенциала силы, которым молчание вознаграждает умеющего и желающего говорить.
        Публикуемые ниже стихи — из новой книги, составленной Евгением Туренко при жизни, — совсем иные. Замалчиваний здесь нет, это прямые открытые обращения, это важные, смелые, последние, к безумному сожалению, слова, это персональные прощания с дорогими людьми, сказанные на языке адресатов.
        Особенно важным для понимания поэта Туренко является первый текст, адресованное Алексею Сальникову стихотворение I'm Not There, обозначенное автором как ремейк одноимённого фильма Тодда Хейнса. В российском прокате фильм получил название «Меня там нет», но прямой перевод, «я не там», в нашем случае, не исключено, окажется более правильным. Знаменитый фильм, о котором идёт речь, — шизофренический байопик о Бобе Дилане, построенный на изображении героя при помощи шести невзаимосвязанных историй шести невзаимосвязанных людей. В этом стихотворении Туренко признаёт собственные приоритеты, заявляя о готовности — если не стремлении — говорить через своих учеников.
        Это может ощущаться как трагедия поэта — в особенности если учитывать, что, по преданию, идея фильма Хейнса выросла из одной-единственной фразы, которую Боб Дилан говорит в другом, документальном фильме Ди-Эй Пеннебейкера «Не оглядывайся»: читая заметку о себе в газете, певец замечает: «Я рад, что я — это не я». Говорится это, стоит отметить, в поезде, и поезд же фигурирует в эпиграфе к стихотворению Туренко. Но нет у поэта ни сарказма, ни недовольства судьбой, ни боязни себя самого.
        В последних стихах Евгений Владимирович, несмотря на горечь прощания, счастлив. Он нашёл гармоническое равновесие между готовностью брать у других и отдавать себя другим. Он, как всегда, троллит, шутит, загадывает загадки, заставляет думать и улыбаться, и лишь потом — грустить.

         


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Герои публикации:

Персоналии:

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service