Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2014, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Анна Глазова
Интервью:
Линор Горалик

        Вы занимались Мандельштамом, много занимаетесь Целаном — это два автора, от внутреннего влияния которых, по частному признанию одного из наших коллег, «трудно освободиться даже при поверхностном чтении». Не хочется (и не видится целесообразным) задавать вопрос именно в терминах «несвободы»; скорее вот что: как интегрируется опыт столь глубокого проникновения в чужое слово с собственным опытом, что даёт и что, возможно, отнимает?

        Дело не столько в особенных свойствах поэтов Мандельштама или Целана, сколько в том, что у стихов есть способность проникать в человека и вселяться в него — и способность покидать его так же внезапно и непредвиденно. Стихи — это как дом, который хочет, чтобы в него вселялись. Не проникнув в чужой язык, сложно понимать язык собственный, и путь к собственному опыту волей-неволей лежит через других. Это ситуация и свободы, и несвободы. Несвобода заброшенности на произвол чужих слов и сил искупается — всегда неожиданной — свободой возвращения к собственному опыту. Что-то отнимается в этом движении, только если проникновение в чужое происходит не по любви; но на то и стихи, чтобы их читать по любви.

        В недавнем интервью Colta.ru Вы замечаете, что применительно к собственным текстам Вам «хотелось бы говорить скорее о постоянстве, чем об эволюции стихов» — и о том, что сохранение общих точек в старых и новых текстах даёт ощущение сохранения собственной идентичности вопреки переменам. Это, кажется, не слишком частая позиция для автора: и в страхе «отсутствия прогресса» признаются многие, и в необходимости, напротив, отслеживать изменения себя через изменения собственных текстов. Где грань между сохранением единства и стагнацией — и важно ли вообще эту грань осознавать?

        У меня нет страха стагнации, жизнь богата на разные обстоятельства, с жизнью не соскучишься; к тому же, терять себя — моё любимое желание. Страх у меня есть перед тем, что моя внутренняя позиция, занятая сочинением стихов, может развоплотиться, и мне тогда нечего будет писать и нечего делать, только сидеть и рассматривать свои пустые руки до хладной смерти. Поэтому постоянство того, что какие-то вещи, события, мысли, смыслы хотят и могут быть записаны, успокаивает меня больше, чем сознание перемен в голосе. А. П. Цветков рассказывал, что однажды перестал писать стихи и не писал долгие годы, а потом вдруг снова начал. Он спокойно об этом говорит, как о данности, но это очень страшно, по-моему.

        Когда сравниваешь написанное разными авторами о Ваших текстах, видишь, к каким разным образам приводит авторов поиск сильной метафоры, способной стать основой для поэтического описания поэзии: есть и «домотканая материальность», и «укрытые чёрной кожурой семена поэзии», и др. Всё правомерно; но хочется спросить: а если самому автору дать перечислить, условно говоря, ключевые слова, keywords, которыми он думает о своих текстах, что бы вышло?

        Получился бы деловитый список в столбик, вроде листочка «что надо купить», в котором бы упоминались вещи, больше всего меня интересующие: камни, звери, вода, тело, чувство, холод, ветер, растения, взгляд, время, жизнь, смерть.

        Эта постоянно воспроизводимая структура небесных сфер, осознание вертикали, — от надоблачного бульвара ангелов до красного сланца и ниже (но с непременной дерзкой выбоиной вбок, как у Фламмариона), — это про что?

        А разве у меня есть надоблачный бульвар ангелов? Ангелы, бестелесные, идут сквозь нас, в том числе и тогда, когда мы идём по подоблачному бульвару. Но вертикаль, думаю, действительно прослеживается, и не только потому, что меня увлекает земная слоистость, от глубоко залегающего сланца до разрежённого воздуха на высоте. Моё сознание вертикали связано с повсеместностью синусоиды, по которой движется множество процессов в жизни: например, то, как настроение перепадает от приподнятости, граничащей с восторгом, до подавленности, граничащей с упадком, или, например, сезонное убывание и прибывание солнечного света, особенно остро чувствующееся на северных широтах. Я недавно узнала, что день зимнего солнцестояния («солнцележания» было бы правильнее сказать) называется Анной Тёмной, это будет теперь мой любимый собственный праздник.

        Странное чувство: в прежних текстах — всё время дробление, насильственное или естественное разъятие сущностей на детали, — от «стол проломился в лице // <...> известью вытравим дно» до «будем пить, словно резать, как режут меня» и до «черенки расколовшейся хляби» и др. В последних стихах, в этой публикации вдруг появляется способность сущностей противостоять распаду, уничтожению, насилию: человек лежит в земле неистлевающим отпечатком, чаша перевёрнута, но не пролита, петельки не рвутся, земля не затоплена и не затоптана. Это кажется — или есть какая-то тема?

        Думаю, бережность развивается с возрастом. Работа негативности уже не вызывает такого мучительного восторга, разрушительность не способна обмануть и притвориться созидательной, боль не кажется единственной истиной, личная смерть — концом всего, а хочется пронести что-то несокрушимое через жизнь, или верить в несокрушимое в жизни. Раз уж стратегия «live fast, die young» не успела сработать, начинают работать другие стратегии ради защиты от потерь — хотя разрушительность, конечно, гораздо более весёлая вещь, чем сопротивление распаду, для тех, кто на неё способен без оглядки.

        В предисловии к Вашему сборнику «Петля. Невполовину» Артемий Магун упоминает «единодушно отмечаемые "феминистские" темы» Ваших стихов. Важны ли Вам эти кавычки — и случается ли у Вас действительно чувство особой гендерной окрашенности собственной поэтической речи?

        Можно и без кавычек, только более правильное слово, наверное, будет не «феминистский», а «женский». Я, безусловно, как женщина пишу, в том смысле, что опыт, влагаемый в стихи, вобран в женское тело, а без тела людей не бывает. «Феминистский» не совсем правильное слово, потому что, мне кажется, оно подразумевает активную социальную ангажированность, а я в этом смысле не дотягиваю.

        В эссе о текучести образов у Аркадия Драгомощенко Вы говорите (применительно к задействованию им механизмов «избирательного сродства»): «мы не всегда замечаем это правило работы воображения, когда сознательно выбираем слова и образы из семантического поля, хорошо знакомого нам, но внезапно распознаём эту скрытую работу, когда замечаем, что склоняемся к определённым сочетаниям слов и образов». Случались ли у Вас такие инверсированные открытия (не обязательно привязанные к этому конкретному механизму), — открытия касательно самой себя и своей работы в результате рассмотрения собственных текстов?

        Я предпочитаю не замечать собственной техники, т. е. я знаю, что она есть и достигается автоматизмом, без техники не обойтись, но лучше, если её кто-то извне замечает, а не я сама. Такие случаи бывали: например, я не вижу двусмысленности в каком-нибудь выражении, а (внимательному) читателю это сразу заметно и вызывает вопросы. Стараюсь в таких ситуациях сделать выводы для себя, уяснить, как сделать высказывание технически точнее. Ровно таких прозрений, как описанное в том эссе о Драгомощенко, с собственными стихами у меня (пока) не было. Не представляю, как это будет выглядеть, если будет.

        Вы говорили как-то о том, что первая книга ваша (именно как поэта, а не исследователя и не переводчика) вышла, когда Вам было тридцать. Как Вами сегодня ощущается ваше собственное публичное присутствие в качестве поэта (и физическое, и символическое, — публикации, интервью, премия Белого) — и тот факт, что это присутствие прирастает и, с Божьей помощью, продолжит прирастать? Меняется ли что-то от этого? Что? Как?

        Очень приятно сознавать, что возникает какой-то язык, создаваемый теми, кто говорит о моих стихах вопреки сопротивлению материала, внимательно вникая в них, чувствуя вблизи их одиночество, впадая в молчание, ошибаясь в мере. Одновременно и раздражает, конечно, всё, связанное с модой (пусть и минимальной в случае моих стихов): находятся как «любители», так и «нелюбители» моих стихов, которые никак к ним не притронулись, а только реагируют на сказанное другими. В нынешние времена, когда всё в интернете, это сразу на виду, заметно. Но в целом моё состояние как поэта от этого не меняется, кажется. Надеюсь, не меняется.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service