Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2013, №3-4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Отзывы
Александр Иличевский, Валерий Шубинский, Ольга Балла, Наталья Горбаневская, Геннадий Каневский, Сергей Соколовский, Евгения Риц

 
Александр Иличевский

        Стихи Ильи Риссенберга открылись вместе со страницами харьковского журнала «©оюз писателей» и произвели такое впечатление, что я не поверил своим глазам. Автор их был невиданным смельчаком, «свет нежности» освещал у него «гражданский нож», «мгла олив вручала имя» (мгла, а не сень: кто после заката стоял среди тысячелетних олив на Масличной горе в Иерусалиме, поймёт, почему). И пожизненная разлука, истончившая лик утраченной некогда возлюбленной — любимое дитя, над которым поэт издаёт понятные только грудным детям и Богу звуки, выражающие любовь и утешение; но плоть этих звуков — тайная несказанная боль.
        Риссенберг дерзновенный поэт — в его поэтические оглобли впряжены, казалось бы, «запрещённые» самой мощностью своего влияния поэты — и Хлебников, и Мандельштам (мало кто отважится впрячь себе в телегу атомный ледокол и выпестовать и объездить его так, что этот ледокол стал бы его, поэта, частной собственностью, личным Савраской); и рискованные опыты с чем угодно — и со старорусской заумью, и с комбинаторными кубистическими сечениями слов — у Риссенберга в рабочем арсенале. Не все его эксперименты, как мне кажется, содержат ту безупречную просодию, которой он дышит полной грудью в большинстве своих стихов, но та героическая свобода, с которой он обращается к языку, вызывает уважение и пристальное внимание.
        Вообще трудно говорить о поэте осмысленное общее, о поэте сверхъестественном особенно. Его работа — охота по добыче метафизического хлеба — не нуждается в комментариях, в том же смысле, в котором не судят и победителей. В случае с Риссенбергом мне интересно было бы погрузиться в подробности того, что поэт делает в последнее время — я слежу за его блогом и понимаю, что не все его недавние стихотворения составят книгу, но это очень интересные опыты, дерзкие, не бесспорные, отчаянные и сильные: «И посмели ж серпом сомали помолиться корсары... / За печь медяную на казнь воплотились кресты...».
        Я желаю поэту удачной охоты.


Валерий Шубинский

        Ходасевич язвительно замечал, что разгадка пастернаковских ребусов обнажает «ничтожный смысл», — в Мандельштаме же холодно уважал честного заумника. Конечно, то, что можно назвать «заумью» у Мандельштама, как и «бессмыслица» Введенского, — плавильный котёл новых смыслов: из ассоциаций в первом, из выскобленного до первоначальной чистоты синтаксиса во втором случае. Но вот Илья Риссенберг, самый (его слово) герметичный, может быть, новейший поэт — что с ним?
        Это не «ребус», конечно. Или ребус, который в последнюю очередь хочется разгадывать. Может быть, там внутри какое-то мифологическое пространство, как у Вениамина Блаженного (куда ведёт знаменитое «...разговаривать с собаками и кошками»), а может, и нет. Изначальные мысли автора (если они были) переварены или переплавлены вчистую. Но реальность, осмысленная и конституированная словами, не складывается в осязаемый (пусть пунктирно) мир. Мешает сложность синтаксиса? Или подчёркнутый эклектизм словаря: и тебе «просинец», и «онлайн», и «кошерный»?
        Всё это было бы, может быть, почти какофонией, если бы не постоянная устремлённость речи в нетождественность, неопределённость, в выдох-взрыв. Только он, этот внутренний ветер, даёт тексту право быть таким и обязывает его быть таким.

                     Что до утречка без утайки,
                     Речь — учебное существо, —
                     Утешительные всезнайки:
                     Ну решительно ничего!...

                     ...Даль, зеницей зерно недолим,
                     На земле ничего не жду,
                     Лишь одним глазомером дольним —
                     Всё ничто, разомрём звезду!

        Орудие этого отчаянного устремления, кстати, — силлабо-тонический стих, так доказывающий (кому надо доказывать) свою молодость. Сам же голос поэта как будто не имеет возраста, словно и не принадлежа существу из крови и плоти.


Ольга Балла

        Риссенберг расширяет возможности русского поэтического языка, и довольно радикально. В том числе и путём ломки его сложившихся структур, его лексики, его синтаксиса — языку ощутимо больно, он сопротивляется. Риссенберг — поэт травматичный; хочется даже иной раз сказать — катастрофический. Он наборматывает себе собственный язык, собирая его из остатков, обломков, окраин языка общеупотребительного — и стёршегося от общеупотребления. Здесь и древнерусская лексика, и записанные в своё время Далем старые, давно ушедшие из активного оборота регионализмы: «Чермную цату швырнул сурове»; «Суять — иного нет — под Ноевой весёлкой / Скупые скрупулы снежницы и шуги»; «Душа-материя мой уйм стихотворит» («уйм» — словечко из Даля, «стихотворит» — самоизобретённый глагол). Однако он отнюдь не стилизует своих текстов под архаику (так, чтобы получался, предположительно, цельный, без швов, рубцов и зазоров, результат, выдержанный в одном, хотя и чужом стилистическом ключе), а именно использует её в качестве полноправного (а значит — нечего церемониться) рабочего материала. Одного из полноправных материалов. Их тут много, в каждой строчке могут присутствовать — обыкновенно и присутствуют — сразу несколько. И они как раз совсем не стыкуются друг с другом и не заботятся об этом. Не об этом заботятся.

                  Из палаты посул вымирающих — няша целебная,
                  Ласков Май-Иор-дану Лукьяновку-соль-Колыму
                  Шестерик, посулила Наташа полтавская хлебная
                  На-жучары-шамира-гла-мур-зах-прокат шаурму.

        — отдельные слова стремятся, по неведомому влеченью, срастись — зато иные ломаются прямо посередине. Текст держится уже едва ли не исключительно внесмысловыми средствами: ритмом и звукописью (в последней строчке рассыпание-разбегание, с шуршанием и мелким стуком по полу, бусинок языка слышно прямо физически). Но только ли?
        Со своими темнотами Риссенберг — несомненная и прямая родня Мандельштаму (чьих темнот мы — то есть русскоязычная культура — и сегодня ещё не высветили, не интроецировали — не сделали их областями своей внутренней ясности). В своём языкотворчестве он — наследник Хлебникова и вообще будетлян (некоторые его слова органично смотрелись бы в хлебниковском лексиконе: «провремь», например), — разве что — и это, однако, принципиально — без их веры в будущее, без очарованности им, без утопического — то есть, оптимистичного — компонента. Риссенберг — поэт не просто языковых, но исторических, цивилизационных разломов, из которых растёт новое — дикое, трудное в своей дикости и новизне, непредсказуемое в своём развитии. Оно явно не намерено подчиняться привычкам и ожиданиям прежних цивилизационных состояний и не способно быть выговоренным прежними, хорошо темперированными языковыми средствами.
        О традиционализме как ценностной основе Риссенберга уже было сказано немало и не раз. Важно добавить ещё вот что: он — традиционалист в условиях мира, не то что не следующего традиции, но практически не воспринимающего её (ту самую, которая для Риссенберга — единственная и с большой буквы). В этом смысле — глядя изнутри такой позиции — уместно, конечно, говорить о катастрофе как актуальном состоянии наблюдаемого мира. Впрочем (глядя из позиции менее традиционалистской) катастрофа — состояние динамическое. Вынося из одного, рухнувшего состояния мира, она вносит — в другое.
        Ещё неизвестно, каким оно будет, каким оно вообще «должно» быть, — поэтому-то годится в буквальном смысле любой строительный материал: «и Даль, и вчерашняя бесплатная газета», и слово, изобретённое самостоятельно вот прямо сию минуту, — непонятно пока, какой больше всего пригодится, какой лучше всего сработает. Лучше им объединять усилия.
        Само появление такого поэта — свидетельство больших исторических перемен, глубоких, тектонических сдвигов в самом состоянии мира, которые мы ещё не можем ни осознать, ни просто выговорить с помощью тех средств, что имеются у нас под рукой. То есть — точно того же, свидетельствами чего в своём времени стали Хлебников и Мандельштам. Он весь, должно быть, — о том, что уже нельзя ходить прежними путями, никакими — они слишком торные. Через прежнее и сложившееся надо разве что пробиваться.


Наталья Горбаневская

        Когда Риссенбергу вручали «Русскую премию», я послала в Москву короткий текст, который на церемонии вручения зачитали:
        «Дорогой Илья! Вот уже несколько лет, как благодаря статье Олега Юрьева "Илья Риссенберг: На пути к новокнаанскому языку" я открыла для себя Ваши стихи. И стыжусь, что ничего не знала о них раньше. С тех пор читаю их, скачала Вашу книгу и надеюсь читать впредь. Согласна с Олегом, что Вы поэт редкостно оригинальный, творящий чудеса с русским языком — нашим общим владением, с которым всяк обращается по-своему. Вашу "Русскую премию" восприняла как свою личную радость».
        Статья Олега Юрьева и сейчас остаётся для меня важнейшим шагом на пути моего восприятия стихов Риссенберга. «Пятый восточнославянский язык», о котором пишет Олег, находит во мне трепетный отзвук — настолько, что я, читая, угадываю в стихах Риссенберга новые возможности слово- , морфемо- и синтагмообразования. Один простенький пример: « — Проваливайте, слечь грозите ль» читается у меня со второй возможностью: «...грозитель», и наоборот, следующее через строфу «Кровель обагрил Синайский горб» как «Крове ль...» (в обоих случаях не отменяя написанного, но проскваживая в нём, написанном, что-то другое, бесплатный довесок).
        Примышлено? Вторгаюсь в авторскую волю? Но свойством поэзии Риссенберга мне представляется как раз её раскрытость, неокончательность — не застывший текст, а «стихи на марше». Если, как поэт не раз повторяет, поэзия есть «язык молчания и молчание языка», то он в своих стихах недомолчал, недоговорил. Мне, читателю, остаётся широкое поле — договорить и домолчать.
        И — в стороне от размышлений о языке и поэтике — спасибо Илье Риссенбергу за эти строки:

                     Рабам на волю без разбору
                     Прорубит Надя Толокно...

        — написанные ещё до Надиного бунта в защиту мордовских рабынь.


Геннадий Каневский

        Я несколько раз виделся с Ильёй Исааковичем, будучи в Харькове. Харьковский гений места, шахматист, философ и талмудист, он неизменно появлялся с полиэтиленовым пакетом, в котором у него, как у Хлебникова в наволочке, лежали рукописи, заметки на обрывках бумаги, выписки и неизменная толстая конторская тетрадь, в которую он записывал (и, уверен, продолжает записывать) чистовые (но, как мне отчего-то кажется, никогда не окончательные) варианты стихов. Хлебниковым я его про себя часто называю и по сей день — только бродит он не по степи, а по харьковским паркам и бульварам, заборматывает-заговаривает случайных и неслучайных знакомых, всплёскивает руками, удивлённо и чуть блаженно улыбаясь. Думаю, никакая Русская премия и прочие поэтические отличия, которые были и будут, не изменят этого образа поэтического и человеческого существования.
        Поэзия Риссенберга, схожая с современной камерной музыкой, имеет то же ценное (по крайней мере, лично для меня) свойство: я никогда не могу с уверенностью сказать, что услышу через три такта. Я пребываю в постоянном удивлении. Мысль извилиста, слова — вспышки, архаика соударяется с новаторством, поминутно высекая искры, которые иных могут (и должны) раздражать. Это удивление для меня — ключ к поэтическому «настоящему».


Сергей Соколовский

        Если жить, имея поэзию не в качестве сварливой соседки, ио в качестве единственного оправдания реальности, то список персоналий из литературного словаря так или иначе отступает на второй план. И мы видим в первую очередь сложное переплетение различных традиций: родственных, чуждых, временами отвратительных, любимых, как чахлый кактус на подоконнике, зачастую взаимоисключающих. Какая реальность, такое и оправдание. Нельзя сказать, что эти традиции ограничены рамками так называемых национальных литератур — античный или библейский, раннеславянский или раннегерманский корпусы (и так далее, если говорить о конкретных влияниях) вынуждают смотреть на изоляционистские практики с некоторой иронией.
        Не считаю нужным отстаивать убеждение, что классификация традиций — занятие глубоко личное, вырастающее из опыта самостоятельного чтения. Даже если дело обстоит иначе, мера субъективности здесь оказывается достаточна высока (ориентация на сложившийся исследовательский канон требует особой осторожности, поскольку он с неизбежностью основан на неверифицируемых ныне «исторических» манифестах). В применении к Илье Риссенбергу упоминание «хлебниковской традиции» не значит почти ничего — а вот уточнение, что Риссенберг мной прочитан через призму Сергея Жаворонкова и оказывается на одной ветке с Марией Вирхов и Виктором Iванiвым, по идее должно быть исчерпывающим — именно как слепок читательского опыта, — только вот обоснование грозит разрушить формат краткого отзыва.
        Стих Риссенберга — ни разу не чеканный, бормочущий, внезапно переходящий в восклицание, — форма в нём как заборчик, чтобы слова особо не расползались. Адресат у этой речи ускользающий, она обращена не к собранию, не к сверхъестественным существам, но и не «в никуда», не содержит демонстрации отчуждения. Предельная точность определений чередуется со столь же предельной расплывчатостью: в кинематографе подобное поведение камеры было бы едва ли не убийственным. Рациональность письма не ликвидирована, но поставлена под вопрос: скупое соучастие в её реконструкции, судя по всему, и есть одна из обязанностей постороннего, не совпадающего с адресатом, реципиента. Которому, увы, освобождение от этой обязанности заказано. В том случае, конечно, если начальное допущение данной заметки признано верным.


Евгения Риц

        Илья Риссенберг — поэт будто бы сбивчивой путаной речи. И путаность эта происходит от изобилия: в мире, в языке всего так много, и всё нужно показать — потому и слово оказывается сразу в двух вариантах («осень» и «очень), и целая строка. Это мир хаотически ветхозаветный, или даже ещё доветхозаветный: он очень древний, поскольку существует до всякой древности, до начала времён, и при этом трогательно юный, куда уж юнее — мир-эмбрион, пренатальная карта. Потому и в языке архаизмы соседствуют даже не с неологизмами, а с окказионализмами. Сколько проживёт новое слово-бабочка? Неважно, вот оно — живёт.
        Илья Риссенберг — поэт очень-очень современный, несмотря на подчёркнутую архаичность его выражений и образов — прежде всего связанную с обращением к истории культуры и религии, к еврейскому средневековью. Современный он потому, что постоянно движется, сказанный им мир прирастает — и больше становится, и намертво — нет, на живую — пристаёт. И язык его плавится и оплывает, не застывает никогда. Метафора огня, кузни, плавящегося металла — это было первое, что пришло мне в голову, когда я увидела его стихи. И до сих пор, когда я читаю стихи Риссенберга, о чём бы они ни были, я каждый раз вполне физически вижу эту оранжевую текучую кузницу. 


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Герои публикации:

Персоналии:

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service