Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2013, №1-2 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Данила Давыдов
Интервью:
Линор Горалик

        Не то чтобы у нас было много поэтов, пишущих про «я». И не то чтобы среди них было много тех, у кого это самое «я» не стоит на высокой табуреточке, а расплачивается за слова «я бесподобный и великий» тем, что молодцы в костюмах бобров среднеевропейских тащат его в хатку. Хочется спросить не так про отношения автора и фигуры автора, как про отношения автора с читателем: вот это вечно попинываемое ногами (или что там у бобров среднеевропейских) лирическое «я» — выполняет ли оно защитную роль? Или скорее провокативную?

        Мне представляется, что не только такое уютное романтическое «я» померло — с этим вроде бы все согласны, — но и возникают разные вопросы к «я» модернистскому, вполне уже расщеплённому. Оттого и многие способы его дезинтеграции — либо, напротив, возведение на новый, пусть и абсолютно виртуальный престол. Эта радость быть субъектом, пусть бы и разорванным в клочья, но самосознающим, вполне себя проявила в проекте «новой искренности», за соучастие в котором мне отчасти стыдно.
        Бобры среднеевропейские — среднеевропейские не случайно. Лирическое высказывание новоевропейского автора — частный и не очень обязательный для мировой литературы случай постулирования идентичности «я» и «я». От того, в значительной степени, многие проблемы современных литературоведения и философии, от того изысканность постбахтинских моделей, столь замечательных, но неприменимых к большинству мировых культур. Интересно извлекать иные формы «я», транспонировать в сюда.
        Про защиту же мне говорить сложно, потому что поверхностно-то да, без всяких вопросов, но мне не хотелось бы психоаналитических трактовок того, что заключает в себе пародическое отношение к психоаналитическим трактовкам (при всём почтении, и пр.).

        Ещё про авторское «я» (неисчерпаемое): этот трагический гиньоль в ваших текстах очень часто разыгрывается по сценарию, в котором «я» пытается подсесть / прилепиться / приебаться, наконец, к некоторым «они» — но получающееся «мы», такое желанное, оказывается неполным или надломленным (несмотря на «чаёк-хуёк»). Но ведь у поэта (и у реального человека) Данилы Давыдова есть какое-то «мы»? Какое оно — поколенческое, субкультурное, сугубо приватное или отчасти публичное?

        «Мы» — важно понять — странная форма взаимоотношения риторического и внериторического. НЕ поколение, НЕ сообщество, хотя почему б и нет: то, что Елена Петровская в недавней книжке назвала «безымянными сообществами», что заставляет вспомнить довольно радикальные и спорные даже с моей колокольни мысли Хаким Бея... У «человека» ДД «мы» есть, безусловно, — впрочем, это «мы» вполне размыто, и одна из вариаций (вполне в человеческом измерении) этого «мы» будет в ужасе от столь же релевантного для ДД иного «мы». Оно всякое — приватное в меньшей степени, потому что тут «мы» текуче в очень большой степени.
        Да, есть те спонтанные сообщества, с которыми мне хорошо самоидентифицироваться. Да, есть сообщества не спонтанные, но вполне и многолетне устойчивые, с которыми тоже. Но я не уверен, что моё «мы» — это они. Моё «мы» при этом — и не читатель (возвращаясь к предыдущему вопросу), мне действительно странно всегда, когда кто-то воспринимает эти тексты, — при всей существующей естественным образом писательской самовлюблённости.

        Ещё про распад и нецельность (есть впечатление, что тема, да), — то, как в Ваших текстах предстаёт (живёт) тело: побитое, нелепое, искажённое, «голое бесхребетное», «свинья грязнуля». Кажется иногда, что, выправись Ваш Брат тело (какие у Вас, кстати, отношения с Франциском Ассизским?), вставь на место ребра и поотряхнись, — смыслы перестанут к нему липнуть. Это про что?

        Это связано с целым рядом внетекстовых вещей, с самосознанием тела, с неприязнью к нему, с любовью к нему. Для меня всегда был понятен удивительно необщепризнанный тезис: «С человеком можно сделать всё, что угодно». Также для меня всегда были важны маргинальные опыты познания, связанные с новой антропологией и трансформацией человека, — от Д. А. Пригова и Дмитрия Булатова до попсовой фантастики.
        Тело не может быть исправлено — оно проблемно само по себе, как наличие. Я что-то не замечал, чтоб исторические культуры, в которых сакрализировалось тело, этим разрешили гносеологические и онтологические проблемы. Именно этот зазор между невозможностью преодоления тела и любовью к нему, родному (это не Брат тело, это тоже «я» — физиология создаёт сознание, я склонен максимально быть материалистом, пока не припрёт) порождает заряд энергичной неуверенности, из которой порой может выползти, например, стишок.
        С Франциском Ассизским у меня отношения ровные. Он христианин, но автор интересный.

        Любовная лирика про преодоление отвращения, неприязни и ужаса перед объектом — это сознательный способ зачистки очень потоптанного смыслового пространства, способ (сознательно же применяемый) усиливать эмоциональный эффект контрастом — или какая-то другая (сознательная ли) потребность?

        Кажется, у меня-то любовной лирики особенно нет? Или есть? Если есть (в чём я категорически не уверен) — то это, конечно, риторическая ситуация, ценная и в быту, и на производстве.
        Не говоря о том, что тематизация лирики вообще сомнительна: есть чистая репрезентация того самого расколотого, отсутствующего или фантомного «я», у ипостасей которого могут быть свои интересы, вовсе не совпадающие с интересом автора (и у него могут быть свои интересы, но это уж его личное, автора, дело).

        Ваше умение брать на коротком отрезке много языковых октав, — от низкого, подплинтусного языка переходить к очень высокому, надколокольному, — иногда создаёт впечатление, что автору стыдно и страшно долго держать одну ноту, что эти скачки и переходы — от внутренней неловкости и перед низким гоневом, и перед высоким пафосом. Есть ли диапазон речи, в котором Вам комфортно находиться? Кстати, «всё это юмор и сатира» — это о том же?

        Ну, это уже вопрос чисто стилистический — хотя, не спорю, имеющий прямое отношение к письму вообще. Мне нравится язык в своей целостности, мне нравятся эффекты, создаваемые тем, что получается напоминать о многообразии регистров языка. Мне, в конце концов, важно, что я не инструмент языка, как ложно, думаю, говорил нобелиат, а я борец с языком, проявитель смыслов, заключённых в доязыковом мышлении, — тут я согласен с Михаилом Айзенбергом.
        От этого и любовь к клише, возвышенной речи и мату — все они стёрты настолько, что их можно родить заново, населить смыслами заново. Это непростая и страшная игра, но именно в ней я вижу подлинную поэтическую работу, вне имитаций и т. д.

        В Вашей короткой прозе ожидание/предчувствие оказывалось в своё время словно самостоятельным персонажем: ожидание/опоздание/несбывшееся предчувствие/нераспознанное предчувствие/не оправдавшееся ожидание... Иногда кажется, что один из важных параметров, по которым Ваш текст представал условно-прозой, а не условно-поэзией, — растянутость и тщательная взвешенность событий во времени: в стихах оно очень плотное, пожираемое происходящим, в прозе — очень прозрачное, очень самостоятельное. Можно про категорию времени вообще и про её соотношение в прозе/стихах? И про причины, по которым предпочтение в конечном счёте всё же было отдано стихам (ну не только же в просодии дело, да?)

        Я пытаюсь создавать время «настоящее вне настоящего» — такой категории, кажется, нет ни в каком языке? И здесь я не делал бы разницы между прозой и поэзией — романов не писал и не очень собираюсь (пытался раз десять, но видел на третьей странице, что всё уже сказано, — скучно), но в микрорассказах, которые я забросил скорее по лености, нежели идеологически, явлен тот же, прости господи, хронотоп, что и в важнейших стишках. Время слипается. Будущее недостижимо, прошлое недостижимо, а настоящего нет, причём не как-нибудь так экзистенциально, но вполне физически — всего лишь пауза в несколько секунд между отсутствующим прошлым и отсутствующим будущим.
        И тут начинается самое интересное: в рамках этого адского безвременья разворачивается сюжет — чаще познания и/или рефлексии, чем чистого действия, — и время ходит по кругу, и мёртвые хоронят своих мертвецов, и весной проснётся живой бог. Цикличность вместо линейности. А когда в неё вторгается линейность, столь важная для нашей скорбной цивилизации, происходит смысловой разрыв — и, опять-таки, чистая эстетическая радость от дисконнекта.

        А вот отдельно про Вашу просодию (и про то, как Вы с ней сложно обращаетесь, и — при этом — про Ваши научные отношения с поэзией 30-60х, с одной стороны, и с русской наивной поэзией — с другой)?

        Не так уж и сложно я с ней обращаюсь, здесь много разной нетривиальной тоники и мало чего другого. Да, конечно, моя личная любовь, превратившаяся и в научную, к поэзии середины минувшего века — самой разнообразной, от Ривина, Введенского, Оболдуева, Нельдихена — до Слуцкого и Луговского, — не могла не воздействовать на ритмы, которые просто есть в сознании. Мне представляется, что говорить во вненаучном контексте об этом довольно наивно: интуиция поэта создаёт поэта, но не создаёт аналитика собственного письма... Но это была эпоха непрочитанных поэтов, без осознания роли которых русский поэтический язык нищ и гол. Мы худо-бедно прочли поэтов послевоенной неподцензурной словесности, но самый-то пик свободы — свободы в абсолютном аду — не прочитан толком до сих пор. А когда будет прочитан, всё будет устроено иначе: история о наследниках, история о контексте...

        Вы столько читаете чужого (терпеливо), и составляете, и редактируете, и пишете о. Что от этого получается для Вас — личностно и творчески?

        Это странный вопрос. Я, увы или ура, человек текста в простейшем, не постмодернистском, но вполне лингвистическом смысле, потому этот мир для меня реальнее прочих. Не как у Вагинова, где романист полностью поместил своё существование в собственный роман, но просто как среда обитания в неметафорическом, психофизиологическом смысле.

        Вы писали в предисловии к книжке Анны Горенко, что её поэтическая фигура пыталась «через последовательность отказов (от самоопределения и социального статуирования, от конвенциональности письма) <...> достичь максимума самоадекватности». Если определять поэтическую фигуру Данилы Давыдова через последовательность отказов — это будут отказы от ...? И что всё-таки после всей этой почти бесконечной череды отказов остаётся?

        Я не отказываюсь почти ни от чего как потребитель информации. Как автор — хотел бы отказаться от всего, в том числе от отказа, от отказа отказываться и далее. Мне кажется, что некоторая отрефлексированная банальность, становящаяся уже метаязыком высокого уровня, позволяет снять понятие отказа вообще.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Киев

Кафептах
ул. Васильковская, д.1, 3-й этаж, в помещении Арт-пространства «Пливка»

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service