Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2012, №1-2 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Проза на грани стиха
Прощатель

Полина Барскова
       I

        Снежные хлопья всё росли и обратились под конец в белых куриц. Одна из них, отряхнувшись, оказалась небольшим пьяницей с пластиковым пакетом в руках. Из мешка торчала герань.

        Подойдя к девочке, прохожий стал заглядывать ей в лицо. Совершенно размокшее, оно было раскрашено как будто для подслеповатых взглядов оперного райка: огромные брови, огромные губы, тяжёлые собачьи глаза, преувеличенные жирными чёрными тенями. А тепло ли тебе, милая? А не жениха ли ты здесь ждёшь? — Мне бы спичек. — А меня жена из дома выгнала. А давай я тебе скажу. Он рыгнул и монотонно страшно зашептал, не глядя: — Cмотри...

                                              Смотри: так хищник силы копит:
                                              Сейчас — больным крылом взмахнёт,
                                              На луг опустится бесшумно
                                              И будет пить живую кровь...

        Ого, — почти не удивившись, засмеялась она. — Прямо греческий хор. Мне бы спичек? Не были бы Вы так любезны? Не найдётся ли у Вас случайно?
        Было ясно, что Морозко поддаётся только на избыточную вежливость.
        За три часа под снегом её карманный коробок совсем сник.
        — А нету, вот цветок бери.
        Она рассеянно, послушно ухватила полный снега мешок и стала идти.
        Справа из светло-бурого неба на неё вывалился клодтовский конь, весь выгнутый, но уже готовый поддаться, злой.


        II

        Пока его очередная мучка-мушка отдыхала, пытаясь отдышаться, покрытая  лёгким потом, Профессор, прислонясь лицом к стеклу, вспоминал и вспомнил до слова (уникальная память!):
        «Невдалеке от эстрады в проходе стоял человек.
        Крепко сбитый, выше среднего роста, он держал руки скрещёнными на груди.
        Он был странно одет, почти неприлично для тех времён, для довоенного 13-го года: на нём был шерстяной, белый, безукоризненной чистоты свитер: лыжник, пришедший прямо из снегов, это впечатление усиливалось обветренным цветом лица и слегка кудрявыми тускло-рыжеватыми волосами; светлые, почти стеклянные, как у птицы, глаза.
        Все проходили мимо него, слегка даже задевая его в тесноте, никто не подозревал, что они проходят мимо самого Блока.
        Фотография поэта оповестила всю Россию о его облике — фотография передержанная: чёрные кудри, чувственный рот, полузакрытые, с прищуром чёрные глаза, образ демона в бархатной куртке, с отложным воротником, а главное — этот демон вторил ещё каким-то ранее виденным оперным образам!»

        Профессору нравилось представлять его себе — белоглазого, с обветренной кожей неузнаваемого невидимку, не того, кого они все ждут.
        Он и сам себе казался таким невидимкой, никто не знал ни его, ни его настоящего голоса, и это незнание было его смыслом и утешением.


        III

        Тоска — томление — прелесть архива:
        ощущение головоломки, мозаики: как будто все эти голоса могут составить единый голос, и тогда сделается единый смысл, и можно будет вынырнуть из морока, в котором нет ни прошлого и будущего, а только стыдотоска — никто не забыт ничто не забыто — никому не помочь, а забыты все.

        Кто я, не Харон ли я?
        Ночной кораблик в Питере, стайка резвых иностранок: А Вы нас покатаете?
        — Покатаем? — А Вы насколько пьяны? — Да пошла ты! — ласково-удивлённый клёкот. Мы заходим на кораблик, и я вижу возле рулька початую бутылищу, даже скорее жбан. Харону трудно на трезвую голову: души ропщут.

        Архивист перевозит души из одной папки в другую, из такой папки, откуда никто никогда не услышит, в такую, откуда кто-нибудь — ну хоть совсем ненадолго.
        Читатель становится архивом для того, чтобы произвести новых читателей, это уже физиология, остановиться читать нельзя.
        Иногда казалось, что единственный способ снова сделать это читаемым — переписать всё заново, как башмачкин, букву за буквой, язычок старательно высунут: как у котика, как у ботика. Обвести блёкнущие каракули, таким образом их обновив, привнеся в сегодня сам этот акт по-над-писывания.

        Слово за словом, исчезающие, как жир и сахар в ноябре, склонения спряжений. Запятые и тире бледнеют и падают, перестают делать смысл, не дышат и тают. Знаки препинания умерли в блокадных дневниках первыми, лишние знаки, как лишние люди, бескарточные беженцы из Луги и Гатчины.

        Главное противостоять времени: время будет давить на тебя.
        Но смысл всей затеи — не дать чужому времени смешаться с временем, которое ты несёшь себе, в себе.


        IV

        Вот и ещё один голос высовывается, выплывает, расправляется и раздаётся:
        Катя Лазарева шести лет в 1941 году, сероглазая суровая насмешливая.
        Играли с мамой в буриме. Мама начинала:

                                            Шёл дистрофик с тусклым взглядом,
                                            Нёс корзинку с мёртвым задом.

        Катя заканчивала:

                                            Шёл дистрофик по дороге.
                                            У него распухли ноги.

        Или так:

                                           Идёт дистроф, качается, вздыхает на ходу:
                                           Сейчас стена кончается, сейчас я упаду.

        А по вечерам они устраивали шарады:
        «Первая часть слова: — поэт —
        чёрные кудри, чувственный рот, полузакрытые, с прищуром чёрные глаза, образ демона в бархатной куртке.
        Вторая часть слова: папа в длинной ночной рубашке изображает грешника, которого чертовка-мама жарит на сковороде».

        Как было сыграно междометие «А», Катя Лазарева не помнит, но всё слово в целом было представлено так: саночки с ведром воды и баночками для столовской каши, которые тащил спотыкающийся от голода дистрофик. БЛОКАДА.


        V

        А вот и ещё один голос:

        Всю жизнь итальянский еврей Примо Леви с упорством бестактного вредоносного насекомого сумасшедшего писал о выпавшей ему неудаче.
        Смущённое мировое сообщество выдавало ему премии и призы, благо теперь это было совсем легко. Получая приз, он ещё полгода его переваривал, как удав, а потом выпускал из себя новый том.

        Ни о чём другом он ни писать ни говорить не мог и сны видел про это и в болезненную безликую жену входил про это и истерики долго умирающей матери устраивал про это.

        В его случае продвижение от одного текста к следующему означало укрупнение кадра уточнение детали:
        при пытке ощущение скорее таково нежели
        воняло теперь более так чем двухнедельная дизентерия

        Как и все наделённые природой и историей таким тембром он не смог хорошо приклеиться к быстрому течению времени оно его отторгло и выбросило — в пролёт лестницы.
        Смущённая мировая общественность постановила, что это был несчастный случай, и присудила ещё одну премию — за изящество и скорость полёта, за то, что освободил он их всех от своих воспоминаний.


        VI

        Когда лагерь освободили, первое, на что он накинулся, были книги, и книги ему были такие: учебник по гинекологии, франко-немецкий словарь, сборник «Волшебные сказки о животных».

        Когда же он стал писать свои книги, лучший друг, тоже, кстати, из вернувшихся, бросил ему тёплое, как плевок, слово: прощатель!

        И в самом деле, Примо не хотел более смерти персонажам своих страшных снов, не хотел мести, не хотел, чтобы теперь их повели и потащили.
        Он не умел не думать о них, не умел не писать о них, а красивой справедливой их гибели желать у него уже сил не было.
        Сказки о волшебных животных — лисах, коршунах, шакалах и волках.


        VII

        Пухлые старые руки яростно держали дверцы лифта. Отец не давал им сомкнуться, как будто лифт был громадной раковиной или морским чудовищем, покусившимся на сочненькую, полную нежных хрящичков Андромеду, тянущим её на дно на дно.

        Никогда не умевший ни сопротивляться своим капризам, ни потом вспомнить о них, Отец должен был выкрикнуть сейчас свой абсурдный приговор в эти створки, и это означало, что ей придётся выслушать и услышать то, чему лучше бы в слове не воплощаться.

        Теперь он это скажет, и жизнь её сгорит и сгниёт и станет полой.
        И это полое гнилое выморочное пространство наполнится тоской.

        Когда он наконец выдохнул слова своей роли, она вся обратилась в зрение,
        смотрела ему в лицо, которое знала как своё, ведь это и было её своё лицо:
        огромные брови, огромные губы, собачьи глаза, совершенная асимметрия — передержанная фотография.

        Он был её тайна, всем известная, никому кроме неё не интересная, излучающая внутрь её стыд.
        Тайна — это то, что ты носишь в себе.
        В этом смысле она сейчас была тайной лифта гостиницы «Октябрьская», и орущий старец пытался её выковырять из этого сокровенного состояния. Тайна — это то, что ты носишь в себе невидимым, и оно в это самое время производит тебя, превращая тебя в чудовище. Тайна радиоактивна.


        VIII

        Профессор всегда помнил эти стихи:

                                              Она разводит паучков
                                              Они висят над головой
                                              Головки виснут над землёй
                                              И странен очерк синевы
                                              В сетях паучьей головы

        Он так любил свои колыбельные, в чёрное смертное время они опеленали-оплели его («паук»-аэростат воздушного заграждения) как младенчика, чтобы лапки на себя не наложил (а что Вы знаете о блокадном самоубийстве? Тысячи и тысячи и тысячи).

        Всегда те песенки жили в нём как раковая опухоль, как плод, как косточка.
        Толкались воздействовали, когда он брился лгал лгал жене когда позволял новенькой старательной студентке трогать его там да так что её сухое розовое темечко всё покачивалось внизу как пучок водорослей.
        И чем более он наполнялся и томился ими, своими песенками, тем более он знал, что никогда не выпустит их из себя.

        Ему была смешна и отвратительна мысль, что стихи выползут из него, попадутся кому-то на глаза.
        Кому-то придёт в голову, что их следует понимать или не понимать.
        Кто-то увидит в них не их уродливую музыку, не их никак не классифицируемые совершенно особые формы и окаменелости, выступы и провалы, а самое простое, наворованное у времени, сквозь которое они прожили, которое в них вмёрзло.
        И тогда всё, что будет зримо, — будет опечатка, ошибка, неловкость, не то.

        «...Всю жизнь писал стихи. Их сборник под названием "Стихи" вышел в Швейцарии под псевдонимом Игнатий Карамов. Однако издание это, опубликованное без моего присмотра, изобилует грубыми ошибками и искажениями. Достаточно сказать, что на стр. 23 переставлены местами две строфы стихотворения "Обида"». Строфы переставлены, обида заливает глаза, от ноября к декабрю она длинным острым языком гадины слизывает нежные запятые, тщетные восклицательные знаки, к январю всё пусто, белым-бело.


        IX

        Не является ли обидой-ошибкой и весь скарб той зимы, которую надо бы всё же похоронить всё же: как весело тогда пролетели по февральским улицам грузовики, собирая январских пеленашек.
        Их называли «собиратели цветов» (завёртывали в цветные яркие одеяльца, чтобы на снегу было видно).
        Их называли «подснежники» (понятно почему — в предчувствии апрельских чудес).
        Приехавший на 3 дня в город военкор, заедая свой творческий и отчасти этнографический процесс американской тушёнкой, завёл для такого в блокноте специальный раздел: БЛОКАДНАЯ ШУТКА.
        И в самом деле — зимой казалось что все они смеялись;
        цинготные кровавые дёсны оскалились; улыбающиеся, темнолицые, как обезьяны, они — дистрофы — двигались по городу.

        Те, кто выжил, слишком быстро потом округлившиеся, заплывшие, задумчивые, потом, встречаясь, молчали, как заговорщики.
        О зиме нельзя было ни говорить, ни думать.
        Зима была их общей тайной, как извращённый акт.


        X

        «Игнатий Карамов» — что слаще, чем придумать себя заново, начисто?
        Придать себе новые руки, уши, зрачки.
        Например: пухлые белые жаркие женственные сильные сухие руки, влажные широкие глаза.
        Но главное, совершенно новую душу без ущерба, без кариеса — с голубой девственной эмалью.
        Игнатий Карамов не знает этой гнетущей никогда никогда не унимающейся тоски обречённого неумиранию ивана ильича уууууууу
        Внутри вечно зудит ноет память о себе там о стыде там вылизываешь тарелочку плачешь оглядываешься воешь лижешь

        Как все знатоки удовольствия, профессор был трусоват и хрупок. Удовольствие всегда было полно маленьких звуков — у него была своя особенная маленькая музыка. Вздохи, стоны, пришепётывания, притворные просьбы и укоры, невозможные уменьшительные суффиксы, вздрагивания, недоуменные открытия — все эти пузыри на поверхности главного страшного движения, которое так легко спугнуть.

        У него была шея ящерицы и очень ласковые очень тёмные глаза, которые становились совершенно мёртвыми, когда он кончал и когда он рвал, заменяя эту следующей, равно безликой и нежноротой.
        Даже зрачки у него закатывались.
        Бедным окружавшим его анемичным царевнам, мухам-цокотухам он сначала казался ласковым старичком, но приклеившись, попавшись в его клейкое ледяное обаяние, они всё бились-бились, отдавая ему своё живоё тёплое.
        Поглощая он шептал им поглощаемым поглощающим:
        «Смотри: так хищник силы копит: Сейчас — больным крылом взмахнёт, На луг опустится бесшумно И будет пить живую кровь Уже от ужаса — безумной, Дрожащей жертвы...»

        Они тогда двигались на нём как морские звёзды анемоны как нежные водоросли в приливе туда сюда туда сюда
        Потом его сковало артритом как льдом и движение морских звёзд и всяких других водорослей затруднилось


        XI

        Не посвящённые в тайну изумлялись его востребованности у юниц.
        Ведь он двигался как железный дровосек в начале повествования, и руки у него стали — как лапки у сокола.
        Он был равно притягателен и смешон: и когда делился с окружающими своим свеженьким новоприобретённым английским, и когда выкладывал, как козыри в неопрятно краплённой колоде, имена погасших знаменитостей, выпавших ему наблюдать, давно поглощённых всякими там безднами.

        Извне снаружи нельзя было ощутить притягательности того что было спрятано у него внутри него и притягивало: внутри у него была Пустота наполненная временем, контейнер.


        XII

        Выпустить из себя (стихи) значило простить.
        Выпустить и простить — как из плена.
        Кого прощать-то? Ледяной город? Ледяной век? Ледяного себя в этом веке?
        Прощение занимало целую жизнь.
        Жизнь превращалась в заколдованный спешкой чемодан, кроме работы прощения туда уже ничего не помещалось. Прощение как-то неловко преломлялось, изгибалось и становилось чуть ли не томлением по прошедшему.
        Я всё пыталась понять, вот профессор с примятым венчиком вокруг лысины, жеманный, трусливый, все над ним посмеивались, даже его дуры улыбались, когда он...

        А в нём жило вот это ледяное:

                                                         Она пожрала нашу кашу,
                                                         И опустели души наши,
                                                         А наши бабушки и дочки
                                                         Свернулись в белые комочки.

        Прощение — оно всегда прощение, и не важно, какую именно историю ты не умеешь простить, скушную, частную, блёклую или масштабов Чёрного Карлика.
        Механизм — один, и он сломался.


        XIII

        Выпустить из себя бурый белый вечер двадцать лет назад, когда окончательно стало тебе известно, что тот, из из чьей головы ты вылупилась, мокрая и жалкая, в тебе не интересант?
        Что прошлое, а значит, будущее твоё выблевало тебя из уст своих.
        Что, проорав, как выблевав в лифт, слова оперной арии IL PADRE TUO! — он освободился от них, от этого имени PADRE PADRE.
        Подумал о такой свободе, о которой песенки поют.

        На назначенное собственной только что осиротевшей дочери свидание никогда не явится.
        Но в качестве утешительного приза тебе был послан на Невский силами провидения дублёр-ангел-геранефор — чтобы глупостей не наделала.
        Воды зимней Фонтанки приятны на вид.

        Работа прощения вытеснила любовь наслаждение понимание болезни она вытеснила язык вернее она заключалась в постоянном производстве собственного языка единственного.
        Тот, кто занят работой прощения, является моноглотом.


        XIV

        «Воспоминания о жизни в блокадном Ленинграде, как это ни парадоксально, овеяны какой-то прелестью», — записывает в своём дневнике инженер-оптик, наблюдательный строгий человек, вроде бы не склонный к бреду самообольщения.

        На той же странице дневника пониже, в сдержанных тонах повествование гибели девушки-соседки, уволенной осенью 1941 с работы (в городе экономили рабочие карточки), до последнего выпрашивающей еду, но тщетно.

        Что ж это за прелесть такая? Форма безумия?
        Духовная прелесть (от «прельщение», «лесть») — высшая и очень тонкая форма лести, т. е. обмана прельщаемого. Церковью понимается как «повреждение естества человеческого ложью». Состояние духовной прелести характеризуется тем, что человеку кажется, что он достиг определённых духовных высот вплоть до личной святости. Такое состояние может сопровождаться уверенностью человека в том, что он общается с ангелами или святыми, удостоился видений или даже способен творить чудеса. Впавшему в духовную прелесть человеку на самом деле могут являться «ангелы» или «святые», на самом деле являющиеся демонами, выдающими себя прельщаемому за ангелов или святых. Также впавшему в духовную прелесть действительно могут быть видения, на самом деле наведённые демонами или являющиеся обыкновенными галлюцинациями. В состоянии прелести человек очень легко принимает ложь, являющуюся следствием демонического (бесовского) внушения, за истину.

        Прелестью для прощателя является та власть, которою обладает над ним прошлое зияние, беда, темнота. По-русски нет слова survivor — тот, кто выжил, кто вернулся.
        Вот я сейчас и пытаюсь придумать слово, создать-передать существо, а главное, процесс-способ сожительства с памятью о пережитом.
        Прощатель пытается насувать слов в свою тьму как бумажных мякишей в мокрый ботинок.
        Чем больше в ней, в темноте, во мгле слов, тем слабее её прелесть.
        Но слова эти уходят вовнутрь, а не наружу, словами ты кормишь чудовище.
        Прощатель-упрощатель.
        Сложное нежное подобное сну жалкое превращается в памфлет

        Как узнать прощателя среди прочих?
        Прощателя могила исправит.
        Но могила вещь относительная — иным и могилы не предоставилось,
        а вот иным и в могиле — условия для духовного роста подавай.
        Прям тебе По По — Эдгар Аллан.

        Максимов-Зальцман-Гор-Вольтман-Спасская-Крандиевская-Толстая-Гнедич...
        Сколько их ещё таких выживших и не очень, посреди которых пульсировал этот стыдный прелестный чёрный сгусток тайных стихов.
        С одной стороны малость какая: у человека целая жизнь целая жизнь до после кроме этой тетрадочки полка публикаций четыре жены резвая блестящая стайка предателей-учеников (school of fish) дача!
        но стоит также и заметить что всю жизнь ты знаешь и смерть соглашается с тобой: ничего кроме этой тетрадочки не было.
        Она — твой сухой осадок от тебя осталась только она — твоё прощение.


        XV

        Мне никогда не придётся сказать это, глядя тебе в лицо, и поэтому я скажу так.
        Как говорила по телефону раз в год 4 февраля, когда широкой глубокой нетерпеливо бодрый голос спрашивал как дела По-По-Поля? (вообще-то не заикается, но иногда заикался).

        Что за прозвище такое? Нет такого.
        Не интересуясь ответом совершенно, начинал гудеть стихи — и это не удивляло. Чего не бывает! Бывает Дед Мороз Юрий Гагарин бывает БрежневЛенин бывает (до шести лет думала это одно).
        И вот этот голос — как в аленьком цветочке Кокто.
        Сам по себе голос. Так я скажу тебе, Голос, мне жаль что это правда, мне жаль что у тебя не хватило воображения увидеть меня.
        Но сырой весёлый сочащийся корчащийся кусочек мяса, которым жило-было (во) мне твоё равнодушие начинает сереть как питерское утро затихает угасает.

        Скоро я прощу тебя
        


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service