Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2011, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Опросы
О стихотворном переводе
Алёша Прокопьев, Григорий Кружков, Борис Херсонский, Анастасия Афанасьева, Игорь Белов, Лев Оборин, Анастасия Векшина, Александр Уланов, Станислав Львовский, Александр Скидан

Для русской культурной традиции стихотворный перевод всегда был неотъемлемой частью работы поэта, переносящего в свой язык и свою культуру то, чего ему здесь не хватало и чему он обнаруживает подходящий источник по соседству. В советскую эпоху на эту традицию наложились идеологические и финансовые обстоятельства, буквально вынуждавшие поэтов обращаться к переводу — хотя подчас и не самого важного и лучшего в зарубежном материале. Эти обстоятельства миновали, вновь оставив стихотворный перевод делом личного энтузиазма, но уже в совершенно иной внутрилитературной ситуации — когда (см. наш опрос «Русская поэзия в диалоге с зарубежной» в № 1 за 2008 год) и в читательском, и в профессиональном сообществе интерес к текущей зарубежной поэзии по большей части утрачен. Как чувствуют себя теперь поэты, продолжающие в значительной степени посвящать себя стихотворному переводу?
        

        1. Как соотносится в Вашем творчестве сочинение своего и перевод чужого? Насколько это одно занятие — или разные, насколько совпадают используемые навыки и насколько различаются, насколько рядом для Вас получающиеся русские тексты? Насколько переводное творчество и оригинальное помогают/мешают друг другу?
        2. Те поэты, которым Вы решаетесь предоставить свой голос для высказывания по-русски, — кто они? Выбираете ли Вы тех, кто на Вас чем-то похож (поэтикой ли, свойствами личности, встающей из-за текста) — или, наоборот, совершенно других; тех, кто удачно впишется в контекст русской поэзии — или, напротив, далеко от него отстоящих и совершенно неожиданных? Что, на Ваш взгляд, вносит в пространство русского стиха и русской культуры та зарубежная поэзия, которая переведена Вами?
        3. Что из переведённого Вами представляется Вам наиболее существенным? А самым любимым? Что Вам хотелось бы перевести в дальнейшем?
Алексей Прокопьев

        1. Своё для меня никогда не «моё», а чужое — никогда не «чьё-то».
        И всё же занятия это разные, дело тут не в навыках, версификационные способности — то, что достаётся человеку даром, надо только не полениться в нужное время их отшлифовать (мне было 25 лет, когда я начал осознавать, что имею к поэзии некоторое отношение, в 35 я почувствовал свою силу, а в 45 мне действительно удалось что-то стоящее, хотя и написанное в 25 не теряет своей актуальности). Перевод всего лишь дисциплинирует поэта. Тот, кто пишет, не имея за плечами опыта перевода, никогда не поймёт упрёков со стороны «переводящих» поэтов.
        То, что получается в переводе по-русски, меня устраивает как стихи, но я стараюсь переводить такие, которые сам бы ни за что не написал. В этом проблема. Переводное творчество нисколько не мешает писать свои тексты (и тем более — не отнимает от них время), но, совершив скачок в поэтике при помощи так называемого чужого, я уже не буду писать так, как только что смог, а чуть раньше не мог никак. Говоря проще, в «оригинальном творчестве», чтобы расти, нужно постоянно проходить сквозь кризисы. А в «переводном» — кризисы противопоказаны, они уже пройдены другими поэтами — теми, которых ты переводишь.

        2. Сначала это были просто любимые поэты, и у них — любимые стихи. Позже пришло понимание, что поэзия — скажем, написанная на немецком языке, поскольку мне это ближе, — едина. (Она едина и в мировом поэтическом пространстве, но это немного другой разговор.) А если так, то в её истории есть некоторые узловые моменты и поворотные пункты, мимо которых просто нельзя пройти. Ещё позже я выделил для себя магистральную линию «развития» немецкого стиха. Пишу в кавычках, потому что развитие поэзии странным образом осуществляется не только вперёд во времени, но и вспять. Крупный поэт или значимое движение меняют (или, по крайней мере, уточняют) историю поэзии, поскольку меняется наш взгляд на сущностное и существенное в стихе. Это именно раз-витие (Entwicklung), то есть раскрытие того, что было завёрнуто, замотано, спелёнуто (wickeln — заматывать, заворачивать, пеленать), а разматывать можно в обе стороны. Смертность человека, его движение к смерти от момента рождения навязывает иллюзию, что всё движется вместе с ним по этому пути, вперёд, в небытие, но поэзия и небытие — две вещи несопоставимые.
        Давно ожидаемые — причём не авторы, а имманентные им поэтики (метафизически ожидаемые, на уровне возникающей метафизической тоски из-за их отсутствия в русском; я говорю о тоске тех, кто понимает), — как правило, и становятся самыми неожиданными.
        На последний вопрос второго пункта отвечу так: хотелось бы надеяться, что больше ясности, утверждающей или подтверждающей правоту имеющих уши и глядящих во все глаза.

        3. Фридрих Ницше, Георг Тракль, Пауль Целан.
        Тумас Транстрёмер.
        Как можно больше поэтов немецкого экспрессионизма.


Григорий Кружков

        1. Соотносится это очень сложно, в разные времена по-разному. Но то и другое — виды литературной работы, мучительной, стыдной, в редкие мгновения счастливой. Навыки, в общем, сильно разные, хотя отчасти и сходные. Переводы своему мешают, потому что, когда идёт погружение в чужое, своё вряд ли будет писаться. И помогают, потому что работа с классикой многому учит — прежде всего, держать планку, и не только.

        2. Они, прежде всего, незаурядные личности, великие мятежники; искусные заклинатели слов — это во-вторых. Выбираю интересных, порой совершенно непохожих, даже полярных. Но какая-то одна внутренняя точка, общая точка, должна быть. Что, на Ваш взгляд, вносит в пространство русского стиха и русской культуры та зарубежная поэзия, которая переведена Вами? — Об этом не мне судить.

        3. Что из переведённого Вами представляется Вам наиболее существенным? — Во-первых, антология английского Возрождения, которая вместе с очерками о поэтах составила книгу «Лекарство от Фортуны» (2002). Во-вторых, антология романтической и викторианской поэзии «Пироскаф» (2009) с вступительными статьями, среди которых есть такие, что дороги мне не меньше переводов. В-третьих, Уильям Батлер Йейтс (см. мою книгу «У.Б. Йейтс: Исследования и переводы», 2009), В-четвёртых, Уоллес Стивенс («Сова в саркофаге», 2010).
        А самым любимым? — Древнеирландская поэзия, которую я открыл для себя при составлении сборника «Поэзия Ирландии». «Дядя Арли» Эдварда Лира. «Колыбельная» Джорджа Гаскойна. Вообще то, что удачно получилось. Некоторые вещи Донна. Некоторые — Йейтса. Несколько стихотворений Эмили Дикинсон.
        Что Вам хотелось бы перевести в дальнейшем? — В данный момент — ничего.


Борис Херсонский

        1. Для меня переводы — столь же увлекательное дело, как и сочинение собственных стихов. Переводческая активность у меня приступообразна: я открываю для себя поэта, и уже процесс прочтения текста на ином языке содержит в себе зачатки перевода, поскольку я изначально осмысливаю текст зарубежного автора  в рамках структуры русского языка и контекста именно русской поэзии. При этом, как я понимаю, могут исчезать или подменяться оригинальные аллюзии автора, намёки на структуру известных строф, написанных на языке оригинала. Так произошло у меня при переводе стихов Звиада Ратиани, которые отсылают к структуре строфы Шота Руставели, именно — к структуре, а не содержанию текста. Это непереводимо, конечно, но можно заместить намёком на структуры «Слова о полку Игореве». Переводы всегда мне в помощь. Они помогают преодолеть инерционность собственного творчества, учат новым техническим приёмам, иногда просто открывают иной мир. Иногда они становятся продолжением личной дружбы, и это — прекрасно. А вот применения собственных наработок при переводе, насколько могу, стараюсь избегать, не хочу писать свои стихи на темы оригинала.

        2. Странно, но для меня имеет значение только личный интерес к текстам зарубежных поэтов, увлечение ими и даже влюблённость в них. Я совершенно не думаю, будут ли мои переводы хоть чем-то полезны русскому читателю. Единственное оправдание этого эгоизма в том, что и сам я искушённый читатель русской поэзии и резонанс в моём сердце чего-то стоит. Но думаю, что реагирую всё же на близость, а не на противоположность. В начале девяностых я переводил псалмы Давида, стараясь сохранять структуру оригинального текста с его параллелизмами, рефренами, внутренним ритмом. Эти переводы были изданы и благополучно забыты, думаю. Но именно они открыли для меня то, что я называю «библейским верлибром», которым написан «Семейный архив» и многие стихи из других книг. Что внесли в русскую поэзию и внесли ли вообще мои переводы? Рано и не мне говорить. Пока мечтаю сделать книжку избранных переводов, такое получится лоскутное одеяло.

        3. Наиболее существенны всё же переводы библейской поэзии. Сейчас, по принципу «самый новый — самый лучший», люблю переводы Звиада Ратиани (их  только-только опубликовал  журнал «Шо»),. Но правильнее сказать, что люблю я всё же его стихи, а не свои переводы.
        С энтузиазмом жду выхода книжки Сергея Жадана, в которой довольно много моих переводов. Сейчас я медленно редактирую, а по сути переписываю заново, переводы Псалтири. Мечтаю завершить перевод «Дхаммапады», начало которого очень одобрил Григорий Кружков. И кто знает, что дальше и осталось ли время?


Анастасия Афанасьева

        1. Сам процесс «сочинения своего» предполагает пребывание в состоянии непрерывного внутреннего поиска. Этот поиск по большей части интуитивен, его результаты осознаются и внутренне формулируются как концепция обычно задним числом. Однако «интуитивный» не означает «слепой». В качестве необходимой опоры и направляющей помощи, среди прочего, выступает контекст. Украинские авторы, выбираемые мною для перевода, обычно соотносятся с контекстом: чаще истоком своих поэтик. Переводя, я проговариваю то, что получилось у поэтов другого языка и другой культуры при работе в близкой мне на данный момент области.
        Перевод и написание собственных текстов — занятия качественно разные: в первом случае задача в отмене собственного голоса ради другого, во втором — в его полном звучании.

        2. Мои первые переводы были обусловлены скорее внешними обстоятельствами, а не внутренними причинами: какое-либо мероприятие, в котором предполагалось участие переводимого автора и в процессе которого мне нужно было прочесть его русский перевод. Речь идёт, в частности, о проекте «Прощание славянки», суть которого в одновременном выступлении авторов, пишущих на разных языках и читающих перекрёстные переводы друг друга. Такие вечера неоднократо проходили в Харькове (что естественно при активном существовании здесь литератур как на украинском, так и на русском языках) и в рамках фестиваля «Киевские лавры».
        В последующем я стала выбирать авторов для перевода исключительно по внутренним причинам. Выбор конкретной фигуры всякий раз обосновывается по-разному: кроме первого толчка «нравится» и уже описанной выше «близости контекстов», всегда присутствует ещё что-нибудь: например, в случае Миколы Воробьёва и Виктора Кордуна — желание показать русскому читателю одну из самых значительных тенденций украинской поэзии второй половины двадцатого века, представленную авторами «Киевской школы», в случае Тараса Федирко — кроме опять-таки представления существенного в новейшей украинской поэзии — озвучить некий возможный путь развития и русской молодой поэзии (метафизический постцелановский поиск Федирко кажется мне актуальным и в поле русской культуры).

        3. Самое существенное (оно же и любимое) — уже упомянутые Кордун, Воробьёв и Федирко. Они представляют радикально другую, отличную от мейнстримной и широко известной, тенденцию украинской поэзии. Авторов этого крыла на русский переводят меньше и в России знают меньше. Усилия по их переводу, по-моему, имеют большой смысл. В ближайших планах перевод стихов Остапа Сливинского.


Игорь Белов

        1. Перевод чужих текстов соотносится у меня с собственным стихописательством довольно драматично — занятие поэтическом переводом оказалось настолько увлекательным, интригующим и затягивающим, что в какой-то момент стало основным и на некоторое время странным образом отбило охоту к написанию собственных поэтических текстов. Я довольно увлекающаяся личность, так что в данном случае просто пошёл на поводу у своего темперамента. Сейчас я возвращаюсь к стихам, но возвращаюсь уже совершенно другим человеком, что не может меня не радовать. Боюсь, правда, что некоторые переводимые мной поэты оказали на меня слишком сильное влияние — впрочем, тут есть надёжное противоядие: с головой уйти в перевод чего-то совершенно тебе не близкого.

        2. Безусловно, выбираю тех, кто мне более всего близок поэтически, — но жизнь распоряжается таким счастливым образом, что долго искать и выбирать не приходится. Пять лет назад на литературном фестивале в Польше я услышал белорусского поэта Андрея Хадановича и сразу почувствовал, что мне просто необходимо прочитать эти стихи по-русски. Русских переводов не было, так что пришлось переводить самому, что я и делаю с превеликим удовольствием по сей день. Примерно тогда же я начал читать и переводить украинских поэтов — и здесь моим украинским поэтом «номер один» стал Сергей Жадан: мне кажется, я его стихи хорошо чувствую, понимаю и действительно могу адекватно передать по-русски, в том числе и его рифмованные тексты, что иногда бывает непросто. С поляками было несколько по-другому: Мартин Светлицкий, скажем, заинтересовал меня сначала не столько текстами, сколько именно что «свойствами личности»: панк со стажем, читающий свои стихи под аккомпанемент рок-группы, одна из его книг называется «49 стихотворений о водке и сигаретах». Конечно, мне было интересно, что это за перчёная такая личность, я почитал и не разочаровался. В Польше Светлицкий дико популярен, настоящий герой. Впрочем, есть и поэты, находящиеся на совершенно другом полюсе моих поэтических пристрастий, поэты, переводить которых мне было сложно и оттого очень интересно, поскольку они совершенно другие — это львовяне Галина Крук и Остап Сливинский. В целом же мне кажется, что вся эта восточнославянская поэзия, которую я перевожу, по мере сил сообщает русской культуре качественно новый литературный и жизненный драйв, которого нам так не хватает сегодня.

        3. Мне сложно выделить из переведённого мной наиболее существенное, поскольку любой текст, над переводом которого я работаю, представляется мне в этот момент самым существенным и важным. Но, действительно, есть переводы, которыми я особенно горжусь — это переводы из Жадана и Хадановича. Что касается планов на будущее — я уже начал их реализовывать и взялся переводить стихи из книги «Терроризм» молодого украинского поэта Андрея Любки. С ним русский читатель точно не соскучится.


Лев Оборин

        1. Для меня эти занятия довольно сильно отличаются. Переводя другого поэта, я должен всё время помнить, что это — не я, и что лучшее, что могу для него сделать я, — это: максимально ясно понять, как сделано его стихотворение, что в нём выражено и какими средствами; максимально уважительно к этому отнестись; ответственно передать. Надеюсь, понятно, что это — «идеальная программа», а не руководство, по исполнении частей которого я всякий раз ставлю галочки. Что касается духа стихотворения, его движения и полёта — это как раз то, что нельзя понять, а можно лишь почувствовать. Когда это удаётся — это замечательная награда, — и это тоже сразу чувствуется. Может быть, такое чаще всего бывает с поэтами, по духу и складу мышления родственными переводчику: но, думаю, важно уметь ощутить волнение чужой мысли, даже если она тебе не близка или если тебе в голову никогда не приходило подобное. Понимание того, что «возможно и такое», ничуть не менее ценно, чем осознание родства.
        У меня есть длящийся цикл стихотворений «Переводы в первом приближении», и я назвал его так вполне сознательно: это попытки представить себя другим поэтом, вполне возможно, иноязычным; это стихи, которые я хотел бы не написать, а перевести, но раз их никто не написал — то...
        Переводное творчество и оригинальное друг другу не мешают (равно как и филологическое образование не мешает писанию стихов — вопрос об этом почему-то часто задаётся). Отчасти потому, что, как я писал выше, это для меня разные вещи; отчасти потому, что я с удовольствием и благодарностью узнаю что-то новое.

        2. Часто бывает, что мне просто нравится стихотворение, и я хочу его перевести. Иногда переводы мне заказывают — принимая такой заказ, я исхожу из того, смогу я вообще такое перевести или это мне совсем чуждо (хотя я люблю ставить перед собой сложные задачи). Мне интересна поэзия разная. Полагаю, это хорошо: расширение своего сознания и, не в последнюю очередь, собственной техники; возможность показать читателям нового поэта. Может быть, есть и плохая сторона: разбрасываться вместо того, чтобы бить в одну точку. Мне в любом случае далеко (пока?) до трудолюбия, свойственного многим моим любимым переводчикам, которые создают «русского икс», «русского игрек».
        Всякое хорошее стихотворение что-то вносит в пространство стиха и культуры. Мне приятно думать, что получается передать речевой напор, силу, которая раньше в этом языковом пространстве не проявлялось. Так было с несколькими польскими поэтами. Или, например, с индийцами, но тут уже в силу малознакомого контекста говорения: вот поэт Джой Госвами, которого я переводил, — это не самые замечательные стихи, читанные мной в жизни, но я не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил.

        3. Назову первую главу поэмы Томаша Ружицкого «Двенадцать остановок», книгу Габриэля Леонарда Каминьского «Рот: Новый завет», несколько стихотворений Роберта Фроста и Мэри Джо Солтер. Я люблю ещё несколько мелких вещей, мне кажется, что хорошо удавались стихотворения из «Песен матушки Гусыни» или даже песни в зарубежных фильмах — мне довелось их переводить довольно много; мой отец — переводчик кино, и часто мы с ним работали вместе.
        В дальнейшем — очень хочу перевести поэму Ружицкого целиком. На Лондонской книжной ярмарке ко мне подошла девушка из Зимбабве и продала (именно продала) антологию современных зимбабвийских поэтесс, одной из которых она и оказалась. Это довольно интересно, я хотел бы кое-что из этого перевести — в Зимбабве пишут на английском. Под рукой две новых антологии, английская и американская, может быть, что-то найдётся там. Есть ещё кое-какие идеи и проекты, но пока не стану о них рассказывать.
        Не так давно мы с Кириллом Корчагиным решили иногда собираться вместе с друзьями и коллегами, которые занимаются поэтическим переводом с разных языков, обсуждать новые переведённые тексты (а также работы других переводчиков, выходящие в свет). Пока что это происходило довольно нерегулярно, но, надеюсь, из этого получится что-то дельное.


Анастасия Векшина

        1. Занятия, конечно, совершенно разные. Во-первых, перевод можно делать не только по собственному желанию, но и по заданию, даже если это самозадание. Поэтому можно как-то стараться много переводить. Стараться много писать у меня никак не получилось бы, да и незачем. Над переводом одного стихотворения я могу просидеть целый день и не заметить, могу просидеть целую неделю, крутить его в уме. С собственными стихами у меня такого нет. Поэтому получается, что свои строчки и строчки из перевода всплывают в голове примерно с одинаковой частотой, а может быть, строчки из переводов повторяются даже чаще. Так что они, конечно, становятся близки. Переводы, которые мне самой нравятся, — как хорошие подарки, их хочется периодически снова открывать и рассматривать.

        2. Если говорить о схожести, то скорее о схожести оптики, о том, что вы как будто замечаете что-то одно и то же вокруг, как если бы вы шли по улице и из всего окружающего изобилия выбирали одни и те же невзрачные предметы. Предмет, герой стихотворения значат очень много — что-то или кто-то, о чём или о ком ты тоже мог бы сказать. Но и совершенно чужой способ видения и язык оказываются притягательны своей загадочностью, когда не понимаешь, как можно было до такого додуматься. Эти «другие», непохожие стихи хочется перевести не меньше. Русский контекст вряд ли влияет на выбор. Скорее, работают возрастные критерии: мне в первую очередь хочется читать и переводить современные стихи, потому что я знаю именно современный польский, разговорный, ну и современную реальность, людей. Конечно, когда переводишь, возникает что-то вроде личной приязни или неприязни, независимо от качества стихов. Бывает и так, что при хороших стихах сам поэт кажется человеком неприятным — высокомерным, самовлюблённым или безвкусным, например.

        3. Из всех переведённых мной поэтов я чаще всего вспоминаю Петра Кемпинского. Ближайшие планы связаны с Чеславом Милошем, а также с переводами из других литературных жанров.


Александр Уланов

        1. Перевод для меня ближе не к сочинению, а к чтению. Сочинение тоже, в конечном счёте, результат вслушивания, но часто в несловесное, более окрашенное моим личным опытом, допускаемое к изменению экспериментом-взглядом (чужой текст — не объект для эксперимента, хотя может быть одним из источников дальнейших событий). Чтение может мешать сочинению только у авторов, которые по тем или иным причинам находятся практически вне культуры. Кроме того, сосредоточение на чужом, как правило, достаточно сложном тексте порой помогает привести в порядок собственную голову.
        В некоторых случаях внимательное чтение приводит к пониманию невозможности воссоздания текста на русском языке в стихотворной форме. Так у меня произошло со стихами Эмили Дикинсон и «Сонетами к Орфею» Райнера Мария Рильке. Да и «Морское кладбище» Валери заслуживало гораздо более точного перевода, а не заталкивания в пятистопный ямб. Поймут ли когда-нибудь в России, что хороший перевод — это именно то, что сейчас почти все сочтут подстрочником?

        2. Выбор автора для перевода — как выбор книги для чтения. Он не случаен, основывается на каких-то предварительных надеждах, порой книга даёт больше, чем обещала, порой меньше, но выяснить это можно, только проделав определённую работу понимания.
        Печален сам вопрос о переводе авторов, которые удачно впишутся в контекст русской поэзии, — он означает, что значительная часть русских поэтов и читателей продолжают искать вокруг только подтверждение имеющемуся у них опыту и не помышляют о движении к чему-то иному и новому. Хотелось переводить то, чего мне не хватает, — многозначные, сложные по мысли, взгляду, языку стихи, которые удаётся находить в современной американской поэзии. Мне это даёт немало, а пространство русского стиха и русской культуры в основном ведёт себя так, словно в этом не слишком нуждается.

        3. О существенности сделанного говорить не мне. Из любимого — некоторые стихи Мишель Мёрфи, Леонарда Шварца, Джона Эшбери. Но американская поэзия большая и разная, думаю, что мне её надолго хватит.


Станислав Львовский

        1. Перевод и сочинение — совсем разные занятия, и тексты эти, по внутреннему ощущению, отстоят друг от друга довольно далеко. Друг другу они не мешают — это точно, а вот помогают ли — вопрос более сложный. Скорее, помогает чтение текстов, предшествующее собственно переводу, поскольку, занимаясь этим, сталкиваешься с какими-то способами высказывания или наблюдения, о которых раньше не думал. Не сказать, чтобы влияние это было непосредственным, но какая-то внутренняя работа, видимо, происходит. Ещё один вклад в эту внутреннюю работу даёт собственно процесс перевода: приходится проникать в пластику чужого текста, оказывающую определённое сопротивление, — и подстраиваться под неё. Это даёт такой более непосредственный, что ли, опыт (пусть и недолгого) существования в чужом темпе и ритме. Сочинение и перевод представляются мне разными частями одной и той же работы, — я не считаю себя переводчиком, это некая разновидность поэтической практики.

        2. Я не профессиональный переводчик — в том смысле, что я не ставлю себе применительно к переводу никаких культурных задач. Соответственно и на последнюю часть вопроса я не готов ответить. Выбираю я даже не столько такие стихи, которые мне хотелось бы прочесть по-русски самому, — если бы они были написаны по-русски. Таких стихов, которых по-русски не бывает или почти не бывает, на свете по разным причинам довольно много. Я никогда не берусь переводить тексты, написанные регулярным размером, поскольку сам я так почти не пишу, да и вообще полагаю, что лучше бы их (по крайней мере, когда дело касается contemporary poetry) переводить свободным стихом. Меня, как можно догадаться, интересуют тексты со сравнительно прямым высказыванием, — что также накладывает на мой выбор довольно существенные ограничения, поскольку вопреки тому, что часто говоря о современной англоязычной поэзии, для неё прямота не является такой уж частой характеристикой. То есть — возвращаясь к вопросу, — да, я предпочитаю тех, кто говорит похоже, однако видит — иначе. Или просто смотрит на другое.


Сергей Завьялов

        Заданные вопросы — повод задуматься: а насколько «художественный перевод» — универсальное явление для человеческой культуры? Не является ли он всего лишь изобретением буржуазной эпохи, и не обречён ли он на смерть вместе с ней?
        Ведь в Древнем Риме никому не приходило в голову ставить в театрах Софокла в латинском переводе, в одеонах — рецитировать Гомера в латинском переводе, в школах — рассуждать об аристотелевских категориях, цитируя переведённый на латынь «Органон».
        Гораций говорит о том, что его будут читать «колх, дак, гелоны, ибер и житель берегов Роны», но предположить, что речь идёт о грузинском/армянском, румынском/венгерском, русском/мордовском, испанском/баскском, французском/немецком, можно только в угаре национализма образца 1914 года.
        В небуржуазных культурных моделях иноязычный текст — голос собеседника в диалоге: Гомер — Вергилий, Еврипид — Сенека, Геродот — Тит Ливий (в Риме), Низами — Навои (на Среднем Востоке), Валмика — Тулсидас (ещё восточнее).
        И вдруг, в век взятия Бастилии и казни Людовика, по всей Европе появляются «гомеры» и «вергилии», в которых иеронимовское «sensus de sensu» соединяется не только с «verbum e verbo», но с причудами варварских систем стихосложения.   
        При таком рассмотрении вопроса я вынужден признать себя носителем буржуазной культуры, её последнего, гибельного этапа, когда культура уже едина и культурный язык — тоже, а социально приемлемых норм (так называемых литературных языков), сохранившихся от предыдущего, «героического» этапа — ещё множество.

        1. Теперь уже, отвечая на конкретный вопрос, скажу: перевод стихов для меня как человека, живущего в иноязычной среде, — способ поддержания культурного тонуса, способ проверки себя на культурную жизнеспособность, то есть на наличие сил воспринимать и проживать в себе новое, отвечать на его вызов.

        2. Я вижу для себя и своих коллег насущную задачу: составить по-русски корпус мировой поэзии второй половины ХХ века: 1945-1989, от падения рейхстага до падения стены (тех, кто начал писать в 1950-е и позднее, то есть 1930-х и позднее годов рождения). Его до сих пор нет, а между тем эта поэзия создавалась ещё в расчёте на читателя «поэзии» и, во многом, благодаря (тогда ещё новому) переходу к свободному стиху,  - в расчёте на перевод.

        3. Мои поэтические переводы — только начало. Именно поэтому я бы выделил только два имени: литовца Эугениюса Алишанку (отдельная книга «Божья кость» 2002 года) и финна Юрки Киискинена (из книги «туда-обратно» в журнале «Иностранная литература» за 2008 год).
        Сейчас с моей женой, Ольгой Тимофеевой, которая переводит со шведского, и моим другом Хамдамом Закировым, который переводит с финского, мы готовим представительную антологию поэзии Финляндии. Туда войдёт 6 финноязычных и 3 шведоязычных автора, родившихся в конце 1950-х — начале 1960-х. Я перевожу стихи из новых книг Юрки Киискинена «Колесо счастья» и Йоуни Инкала «Химический синтез».
        А вот что будет после этой книги, пока сказать не могу. У меня был давний план перевести «главного» шестидесятника, Пентти Саарикоски. Но осенью я уезжаю из Финляндии в более тёплые края, и как будет дальше развиваться финская тема, сказать трудно.


Александр Скидан

        1. Перевод в моём случае нередко оказывался мощным стимулом, выбрасывающим в иное — доселе неизвестное — пространство, заставляющим пересмотреть собственную работу, а подчас и эстетические установки. В этом его сходство с «оригинальным» поэтическим творчеством, ценность которого для меня — это ценность отброшенных ступеней ракетоносителя при наборе скорости (написав три-четыре вещи в одной манере, мне неинтересно продолжать, потому что продолжать можно бесконечно...). Но существуют, конечно, и принципиальные различия. Так, поэтический перевод, если подходить к нему не бездумно, если он становится настоящим опытом, на глазах, буквально проблематизирует само понятие «оригинального творчества», или «оригинала», резко обнажая, сколь многим всякий «оригинал» обязан тщательно скрытым, как правило, текстам-предшественникам. Лев состоит из переваренной баранины, как говорил Поль Валери. Или, словами Октавио Паса: «Каждый [поэтический] текст уникален и, в то же самое время, является переводом другого текста». В этом смысле, пожалуй, мой случай близок к случаям Бодлера и Паунда, для которых перевод (Эдгара По — для первого, провансальских, итальянских, китайских средневековых поэтов — для второго) был конституирующим для их становления и на всём протяжении жизни являлся полноценной, если не привилегированной, творческой практикой, а не её суррогатом.

        2-3. Мне доводилось в молодости переводить с подстрочников шведских и финских поэтов, это был скорее полубессознательный процесс, не оставивший заметного следа (хотя и небесполезный). Сознательно я переводил американских современных поэтов: Чарльза Олсона (первый подступ, о котором сейчас неловко вспоминать, в 1995 году), Сьюзен Хау, Эйлин Майлз, Майкла Палмера, Розмари Уолдроп, Пола Боулза (поэма «Next to Nothing») и Гертруду Стайн. «The World Is Round» последней, формально, казалось бы, лёгкая детская повесть, и ей не место в этом ряду; однако я всё же упомянул её, потому что написана она как стихотворение в прозе, с обилием «настоящих» внутренних рифм и словесных каламбуров, зачастую отнюдь не детских, которые, собственно, и движут сюжет. Ни с одним из этих авторов я не могу отождествиться, настолько они мне, в общем и целом, далеки; но в каждом есть что-то, что меня «цепляет», причём «цепляет» по-разному. Ни один из них, кроме, пожалуй, Боулза, да и то с оговорками, не вписывается без труда в контекст русской поэтической традиции, сколь угодно широко понимаемой. Этим и интересен. Особенно сложны — и важны — для русского восприятия Олсон и Палмер. Первый идёт от позднего Паунда и древнегреческой драматургии, при этом опирается на живую разговорную, а не литературную (книжную) американскую речь с её спонтанностью: невероятный напор, расхристанность и захлёб, вплоть до разрушения конвенциональной грамматики. Кроме того, Олсон ещё и откровенно политический поэт, но политический в весьма специфическом — или, скорее, подзабытом — «высоком» смысле: смысле «Ночи перед Советами» Хлебникова или «Сумерек свободы» Мандельштама. Палмер — полная противоположность Олсону: изощрённый, аналитичный, «книжный» поэт, для которого крайне важны Витгенштейн, Беккет, лингвистика, постструктуралистская концепция знака и многое другое, с чем традиционные поэты предпочитают не иметь дела как с материей, противопоказанной поэзии (хотя «древние», заложившие эту самую традицию, поступали ровно наоборот). Берясь их переводить, я руководствовался мандельштамовским императивом, прозвучавшим, правда, несколько иначе и по другому поводу: этого не было по-русски, это должно быть по-русски. 
        На вопрос же, «что вносит в пространство русского стиха и русской культуры та зарубежная поэзия, которая переведена Вами?», я хотел бы ответить косвенным образом, словами Рудольфа Панвица, процитированными Вальтером Беньямином в его знаменитой «Задаче переводчика»: «Наши переводы, включая самые лучшие, исходят из неправильной посылки. Они хотят превратить хинди, греческий, английский в немецкий, вместо того чтобы превращать немецкий в хинди, греческий, английский. Они гораздо больше благоговеют перед употреблением родного языка, чем перед духом иноязычных произведений... Принципиальная ошибка переводчика в том, что он фиксирует случайное состояние своего языка вместо того, чтобы позволить ему прийти в движение под мощным воздействием иностранного. В особенности при переводе с языка, очень далёкого его собственному, он должен возвращаться к первичным лингвистическим элементам и проникать туда, где слово, образ и звук сливаются воедино. Он обязан расширять и углублять свой язык посредством чужого. Мы совершенно не представляем, насколько это возможно, до какой степени язык способен преображаться. Языки отличаются друг от друга почти так же, как диалекты, — но это справедливо лишь в том случае, если к языку относиться не легко, но достаточно серьёзно» (пер. Евгения Павлова).


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Киев

Кафептах
ул. Васильковская, д.1, 3-й этаж, в помещении Арт-пространства «Пливка»

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service