Воздух, 2010, №4

Дышать
Стихи

Тривиальное стихотворение о пьесе

Фаина Гримберг

Мы все Шекспиром заболели вдруг —
               как бешенство или другой такой недуг.
Бросаемся мы друг на друга, пенимся у рта,
                          кричим,
                                        и хрипота...
Шекспир —
                    и есть Шекспир:
            он Марло, сын ремесленника, — и Бен Джонсон.
А может быть, и нет, и он аристократ учёный Бэкон.
              Но нам, конечно, до обиды мало одного,
                    того, единственного,
                   ма́лого чудно́го,
                   провинциала славного живого...
Ему, конечно, нечего скрывать,
          жене он бро́совую завещал кровать,
            он все теории ниспровергает снова,
            он облысел и на печального похож портного...
Я тоже очень много выступала
                                                    с одной научной версией.
Однажды
               на выставке портретов ярославских
                 я видела один таинственный портрет,
      который Фейнберг-пушкинист определял как странный.
Портрет был просто копия портретов
                                       известных графа Саутгемптона.
Молодой человек в костюме позднеелизаветинской эпохи
      сидит в елизаветинском кресле и держит на коленях чёрного громадного кота.
Русые волосы длинным жгутом перекинуты на грудь вышитого камзола,
                и видны кончики банта, завязанного на затылке.
Но лицо совершенно русское, хорошо знакомое мне,
                      пёстрые прелестные и тёплые глаза...
Москва зимой,
                        в Немецкой слободе
                                                       английское посольство квартирует.
И, значит, вот,
                          у этого посольства
                 был секретарь посольства Уилл Хантинг...
А впрочем, нет, не так, —
                                           Орландо Вульф...
Орландо Вульф был другом Джона Тэрбервилла,
        который тоже был в Московии и вот что написал:
«Дебелая жена икона златоткана
  Сидит набелена и на щеках румяна
                 алеют алыми кругами
          чёрными зубами —
                                        она их по обычаю чернит —
               грызёт орехи и миндаль заморский.
В это время яростный супруг
                                                  её мужик московский
                     юношу влечёт на лавку
                                                            постельную,
                         на ложе наслаждений.
Обильно кубками застолье, водкой и вином...»
Джон Тэрбервилл имел в виду конкретность.
Один парнишка крепостной, красивый мальчик,
                                    подросток, юноша;
            Андрей Иванович, конечно, —
                                       да кто их, крепостных, по отчеству зовёт!..
Андрей был крепостным боярина Григория Кружкова.
              Кружков любил его.
                                                 Кружков пытался
                       внушить Ивану Грозному идею
                                                                              реформ.
Кружков был вынужден бежать.
                                                        Кружков бежал в Архангельск и уплыл
                             на корабле,
                                                 поскольку подарил
                                                                                 Андрея своего
                                                                                                  Орландо Вульфу.
Орландо Вульф устроил сей побег
                                                           на корабле английском.
                         Но в пути
                                          Андрей почувствовал себя свободным,
                                и за любовь свою,
                                                               которую Кружков
                                      бесстыдно предал,
                                        отомстил Андрей;
                                боярина Кружкова заколол кинжалом.
Портрет Андрея, писанный английским анонимом,
              однажды в ярославский передал музей
              Сергей,
                           потомок реформатора Кружкова.
Кружков нимало не любил жену,
                                                         поэтому имел детей.
Андрей изображён
                                в одежде аглицкой,
                                с котом своим любимым
                                       по кличке Чи́ка.
Писан был портрет
                                 по указанию Орландо Вульфа.
Орландо безответно был влюблён
                                                          в красавца Саутгемптона,
                            которого Андрей
                                                         напоминал ему безумно...
Что же было дальше?
Туманный Лондон, где Орландо Вульф
                                однажды снова графа Саутгемптона встречает.
Один безумный треугольник страсти,
                   когда Орландо снова любит графа,
                   когда Андрей, успевший полюбить
                                             Орландо Вульфа,
                                   вдруг осознаёт,
                      что тот его уже совсем не любит,
 когда красавец Саутгемптон увидал Андрея и полюбил безумной бешеной любовью,
    когда Андрей взаимностью ему ответил,
    когда отчаявшийся Вульф пытался Саутгемптона убить,
                но был Андреем горделивым умерщвлён...
И вот карета мчит в далёкий Стрэтфорд,
             где Саутгемптон делает Андрея
                        Шекспиром
                                      по фальшивым документам.
Граф не хотел огласке предавать
                      убийство Вульфа русским эмигрантом.
Жил в Стрэтфорде некий Ша́кспер Джон,
Имел сын Вильяма беспутного он,
Который браконьером был,
                                              оленей в лесах беззаконно стрелял,
                         в наёмные солдаты подался,
                              в поход пошёл
                                                       и в чужих краях пропал.
И вот Андрей становится Шекспиром,
                               как будто возвратившимся.
Теперь
            вам все понятны странности Шекспира
                               и безразличие Андрея к Анне Хэтуэй
                                                    и детям Шакспера.
Андрей читает книги,
                                   он изучает восемь европейских языков,
                                          не исключая греческой латыни.
Он с жадностью, присущей московиту,
                               всю Англию орлино познаёт —
                                         от королевского дворца до скотобойни.
Его желает видеть сам король,
                   о нём толкуют в университетах,
                                 он славится...
Он изменяет Саутгемптону
           с известным мальчиком Уилли Хьюзом,
                                  которому сонеты посвящает.
В сонетном этом цикле аллегорий
        Андрей нам говорит, как рвётся сердце,
                     на части разрываясь от любви.
Он любит юношу, он человек.
            Но также любит и народ свой богоносный,
                         аллегорически его изображая в лике
                         ветхозаветной, противоречивой
                         смуглянки страстной.
Как это по-русски!
                                Сонетный цикл Шекспира —
                                        «Песнь песней»
                                                  английская
                                   на русский православный лад...
Граф Саутгемптон не простил измены,
                   и по его приказу поджигают театр «Глобус».
Кончено.
               Больной,
                               измученный и сломленный Андрей,
Шекспир подложный,
                                      воротиться принуждён
                                            к чужой семье постылой
                           в дальний Стрэтфорд,
                                   где скоро умирает...
Как писал он!
                        Как он писал!
                                                Не верите?
                                                                   Читайте!
Его внезапное охватывало чувство
                                                        трагической гордыни,
                                          гордости за общность,
                        которой от рожденья он принадлежал;
                        безбрежно русским ощущал себя,
                              и в эти сладкие —
                                                           естественно —
                                                                                  часы
                                    такое, например, писал...
Не верите?
                  Читайте!
                                  В черновиках назвал он эту пьесу
                                  «Крутой маршрут навстречу зимней сказке».
Читайте!
               К сожалению, не помню,
                                                          чей перевод,
                           но точный перевод!
«ГЕРМИОНА. Напрасно вы грозите, государь,
                       Вы смертью запугать меня хотите, 
                       Но смерть — освобождение от жизни,
                       А жизнь мученьем стала для меня.
                       Её венец и радость — ваши чувства —
                       Я потеряла,
                                           а за что — не знаю.
                       Вторая радость — сын мой,
                       От меня он вами ограждён, как от проказы.
                       И третья радость — мой второй ребёнок,
                       Рождённый под злосчастною звездой,
                       Оторван от груди и предан смерти.
                       Бесправная, покрытая позором,
                       Я после родов лишена покоя,
                       Доступного для женщин всех сословий.
                       Меня к вам привели ещё больную,
                                               по холоду,
                       Скажите, государь,
                                      могу ли я какой-нибудь отрады
                                               от жизни ждать?
                       И чем страшна мне смерть?
                       Но честь я защищаю.
                       Если вы,
                                      лишь подозреньям смутным доверяясь,
                       Меня признали без улик виновной,
                       То это произвол, не правосудье...
                       Моим отцом был русский царь.
                       Когда б он жил ещё и видел суд над дочерью любимой,
                       Он взором состраданья, но не мести измерил бы всю горечь мук моих...»
Цитата здесь кончается.
                                         Читайте!
Андрей Иванович, любимый человек
                                                                боярина Григория Кружкова,
            Шекспир Иванович еврей Андреев-Шульман,
             друг Саутгемптона и Джона Флорио,
             отец патриотизма рус
                                                  КОГО?
                                родного
Русского родного...
Это стихотворение —
                                    на самом деле оно —
                                                                   роман...
Разве у еврея нет рук?
Разве у еврея нет глаз?
Разве у еврея нет ушей, и усов,
            и других разнообразных органов,
            удов то есть печатных органов... а?
Если нас, разве мы — не?..
                                            Перевод Щепкиной-Куперник...
Проехал Жидовин-богатырь...
Это стихотворение —
                                    на самом деле оно —
                                                                       кино!
Андрей Иванович, я Вам пишу.
Не потому что не умею говорить,
А потому что я люблю писать.
Поэтому я Вам пишу.
А Вы подумали, я не умею говорить?
Нет, я умею говорить, но я люблю писать!
И потому я Вам пишу.
Это стихотворение —
                                     на самом деле оно —
                                                                     поэма.
И Андрей Гаврилин мне сказал однажды:
«Полоний — ведь это не имя,
                                    Полоний — ведь это поляк.»
Да, это так.
                     Такой-то Полоний,
                или Максим Грек, например; или Феофан Грек...
И не дадим погаснуть интересу.
И правда, три этнонима на пьесу.
Три карты, кинутые на игорный стол, —
Polonius, the Polack, the Pole...
Всё это правда исторически.
                                                Полоний —
                                                         поляк,
    такой же, как Андрей Гаврилин,
                        и ещё один мне милый гамлетист,
                        Валентин Станиславович Герман.
Мне нравятся очень обои,
    когда вдоль пёстрой стенки высятся вдвоём они.
Поляк на четверть и поляк наполовину.
И если я люблю, то не остыну
Все ночи стихотворные и дни.
О Польше не страдали,
                 не клялись в трагической любви,
           не рифмовали «Польше» — «больше»
                                                                         никогда;
            поскольку сами
поляками являлись перед нами
     гордой посадкой голов навскидку
              и породистыми крупными носами
и гонором славян, которые католики — Европа —
                                          благородство —
                              извините, рифма
Восстание.
                  За что?
                              А вот за то!
И в деревянном доме городка сибирского сугробы ссылки
                        самовар поёт в столовой русская кухарка
           играют в детской дети на копеечки в лото...
Восстание
                  За что?
                              А вот за то!
В саратовскую глушь куда-нибудь ещё...
Сегодня предки буйные привет вам
             Андрея Валентина вам привет!
Специалисты по восстаниям в России
       сподвижники Наполеона —
             «Сир,
    мы Вас не оставим одиноким в этой варварской Московии!»
а также Пугачёва явные приятели —
     «Не одна дивчина плачет о конфедерате!..»
Предки буйные Андрея Валентина,
                              вам привет...
Сейчас мы начинаем старенький уже театр,
                    добрые хорошие товарищи мои,
                        сейчас едва ли
Я не исполню вашего заветного желания
            отчаянно играть, играть отчаянно до боли.
Я вас люблю. Я так хочу, чтоб вы протанцевали
Красивых танцев золотые роли.
И добрый путь спектаклю-кораблю
В большие волны злата-серебра.
Я понимаю вас, я вас люблю.
Так выбегите, кувыркаясь;
             и руки —
                приветственно —
                           весело —
                   кверху —
      поцелуями в две стороны —
                                          вверх —
                                    на ковре.
Теперь вы все актёры!
                            Играйте и танцуйте пойте мне.
   Пусть выбегут на сцену вместе с вами настоящие актёры,
                     узнаваемые прежние светила.
Большой экран раскинул плоское и нежное объятье пестроты,
                      как только в зале свет померк.
Моё любимое кино, кино, кино!
         Сундук свободы я открыла.
Я начинаю фильм снимать, кричу весёлые слова:
            «Мотор! Салют! Бродячий фейерверк!»
Это стихотворение —
                                  на самом деле оно —
                                                                     роман,
            и на самом деле оно —
                                                  кино!
Сценарий — мой.
Режиссёр — я.
Оператор — я.
В главных ролях —
Гамлет — Андрей Гаврилин.
Полоний — Валентин Герман.
Офелия — Маргарита Евсеева.
Гертруда — Галина Мироненко.
Лаэрт — Дмитрий Веденяпин.
Гамлет Старший — Константин Симонов.
Клавдий — Борис Бабочкин.
Йорик — Василий Шукшин.
Горацио — Джон Хай.
Итак, мы начинаем.
И Валентина Станиславовича Полония
                                                                   сейчас
Я собираюсь
                     не очень длинно
                                                  повторить рассказ.
Он мне рассказывал,
                           когда в столице зимней белой
                              по улице почти ночной
            вдвоём среди снегов-сугробов
                         мимо слабых фонарей,
            он мне рассказывал с изящным увлеченьем,
                                                        что
Действие всегда начинается задолго до начала пьесы.
«... Король,
Чей образ только что предстал пред нами,
Как вам известно, вызван был на бой
Властителем норвежцев Фортинбрасом.
В бою осилил храбрый Гамлет наш,
Таким и слывший в просвещённом мире.
Противник пал. Имелся договор,
Скреплённый с соблюденьем правил чести,
Что вместе с жизнью должен Фортинбрас
Оставить победителю и земли,
В обмен на что и с нашей стороны
Пошли в залог обширные владенья,
И ими завладел бы Фортинбрас,
Возьми он верх. По тем же основаньям
Его земля по названной статье
Вся Гамлету досталась. Дальше вот что.
Его наследник, младший Фортинбрас,
В избытке прирождённого задора
Набрал по всей Норвегии отряд
За хлеб готовых в бой головорезов.
Формирований видимая цель,
Как это подтверждают донесенья, —
Насильственно, с оружием в руках
Отбить отцом утраченные земли.
Вот тут-то, полагаю, и лежит
Важнейшая причина наших сборов,
Источник беспокойства и предлог
К растерянности и горячке в крае...»
Андрей Гаврилин мне сказал, что Гамлет Старший —
                       средневековый сумрачный солдат...
«... И в тех же латах, как в бою с норвежцем,
И так же хмур, как в незабвенный день,
Когда при ссоре с выборными Польши
Он из саней их вывалил на лёд...»
«А Клавдий — ренессансный дипломат», — сказал Андрей Гаврилин.
И по Герману выходит,
                                         что это правда.
Клавдий — нечто вроде
                                       Макиавелли.
Клавдий понимает,
           что юный Фортинбрас, пришедший к власти,
   может вызвать на поединок старика Гамлета Старшего
   и победит хотя бы вследствие своей молодости.
Клавдий тайно убивает прямодушного брата.
И теперь Фортинбрасу некого вызывать на поединок —
                               убийца его отца мёртв!
Дипломатическими ухищрениями Клавдий направляет
       войска Фортинбраса на Польшу вместо Дании,
              оберегая Датское королевство от нашествия.
Клавдий берёт в жёны вдову брата,
    чтобы получить определённые права правления.
Наследником престола сохраняет Клавдий Гамлета-сына.
Клавдий страдает оттого, что вынужден был спасти Данию
                                                         ценой братоубийства.
... Удушлив смрад злодейства моего.
На мне печать древнейшего проклятья:
Убийство брата. Жаждою горю,
Всем сердцем рвусь, но не могу молиться.
Помилованья нет такой вине.
Как человек с колеблющейся целью,
Не знаю, что начать, и ничего
Не делаю. Когда бы кровью брата
Был весь покрыт я, разве и тогда
Омыть не в силах небо эти руки?
Что делала бы благость без злодейств?
Кого б тогда прощало милосердье?
Мы молимся, чтоб Бог нам не дал пасть
Иль вызволил из глубины паденья.
Отчаиваться рано. Выше взор!
Я пал, чтоб встать...
Из этого монолога явственно следует, что Клавдий
  одержим сомнениями и терзаниями как раз такими,
     какие позднее и назовут «гамлетовскими» (в кавычках).
Гамлет же сомневается: сбыться или не сбыться мести за отца...
И хорошо бы умереть, покончить с собой и не мстить...
Но страшно —
                       что там ожидает после смерти...
Офелия, подосланная заботливым Полонием, чтобы выведать
                                             намерения принца,
  спасает Гамлета от возможного самоубийства
                                               своим внезапным появлением.
Гамлет и благодарен ей, и досадует, и понимает причину
                                                         её появления...
И вот финал —
                    Гамлет обязан отомстить Клавдию за смерть отца,
                    Лаэрт обязан отомстить Гамлету за смерть отца...
      Один лишь Фортинбрас не скован местью,
                         он свободен!
      И не потому,
                            что он осознанно,
                                        путём тернистых размышлений,
                освободил себя от груза мести.
        Нет, просто враг его уже убит.
        И Фортинбрас поэтому свободен
                          естественной свободой.
         Ведь Лаэрт и Гамлет
                                             могли бы —
                                                                каждый —
                                                   Данией владеть.
Гамлет — как сын короля,
    и Лаэрт — вследствие знатного происхождения и выбора народного.
Но их обоих тяготы мести убивают.
           Они друг друга убивают.
   И Фортинбрас по завещанью Гамлета наследует престол.
Это стихотворение —
                                   на самом деле оно —
                                                                      роман.
И тогда —
                 краткие очерки характеров действующих лиц —
Бедный Гамлет
        маленьким он любил играть в короля и петь песни
Бедный Гамлет
  очень непонятно-ностальгически рисующий
                                              вечный свой город Европы
    романтический барочный и готический город Европы
                     зыбкий хрупкий город Европы
                    город прекрасный
         прочный как ёлочные игрушки из раскрашенной яичной скорлупы
                      с чердака снесённые в пропылённой
                             коробке картонной
                    Город прекрасный
                       город прекрасный и чистый
                    Город, в котором
           среди островерхих башен и окон двусветных
   живут и летают поэты, цветочницы, скульпторы и компонисты
Бедный Гамлет.
И бедный Полоний
    Марк Захаров не дал ему сыграть Дракона
И это было очень брутально со стороны старого Марка
Бедный Полоний
                      которому не дали поставить «Гамлета»
                            и «Вишнёвый сад»
                            и «Маскарад»
Бедный Полоний
   пишущий рукописную книгу о равенстве всех дворянских сословий
        Герман — король Валентин Станиславович
                      Ваше величество
          Влади́слав Герман — король польский —
               тысяча семьдесят девятый — тысяча сто второй —
                        и не цифрами, а буквами
Бедный Полоний
    как заедешь из Кракова в глушь Саратова к тётке Васильевне Катерине
                                      так не выедешь больше никогда и никуда
                             завертит закрутит —
                                                              фиг вернёшься назад
Остаётся возделывать сад —
                                               саратовский парк «Липки»
Бедный Полоний Валентин Станиславович Влади́слав де Стружек
Бедный Полоний
                              архетип инородца
            странник
                        младший в своей династии
                                                             возможно, изгнанник
                        Максим Грек
                                               этакий Киприан
             Остерман Андрей Иванович
                                О!
Он осторожен, ссориться ни с кем не хочет, знает суть жизни,
                                                               то есть практику её
                ощущает лезвие...
Бедный Полоний
                              При двух стервозных датских королях,
                              Старея и немножечко мудрея,
                              Служил он в должности полезного еврея,
                              Хотя он был по паспорту поляк.
Бедняга
              Полоний смеётся глазами очками
                  на площади Варны у моря молочный коктейль
                 Полоний такой незадачливый канцлер
Полоний смеётся ласково и сияюще стёклышками очков
Долговязый Полоний вспархивает полами старого серого макинтоша-плаща
            мило поблёскивает длинноносой улыбкой очков...
Бедный Полоний.
И бедный Лаэрт
                            с паспортом заграничным в новом кейсе
       И — сухо, сурово и отчуждённо —
                                                               Гамлету:
       «Вы, кажется, пьяны. Вот платок, оботрите пот.
         Я не говорю по-русски,
         Я понимаю только английский и польский.
         Cегодня Покров прописной завершён.
        Я навсегда покидаю Андрея Константинопольского снега́...»
Бедный Лаэрт в новой шляпе шведской стокгольмской.
И бедный Горацио
                               пьяный в короткой майке без рукавов
            голые мощные плечи
            стихи читаем подстрочник
              Послание по интернету: «Хай, гамми!»,
 что в переводе на язык родной означает: «Привет Эпштейну!».
Бедный Горацио.
И бедная бедная Гертруда
                       в строгом костюме
              отложной воротничок белейшей блузки
                нежная плотность женской шеи
      И строгим треугольничком значок об окончании с гербом
           И гладко на пробор
              и узел на затылке
           И да здравствует!
               И бутерброды с икрой
                    И выпьем!
А я весёлая, порхаю ласточкой.
А ветерок летит, весёлый ласковый...
          Люблю, Клавдий, люблю...
              Клавдий, это шампанское...
                  Клавдий, не надо!..
                  Пропадай всё пропадом!..
                        Люблю!
                                     Клавдий, люблю!..
Бедная бедная Гертруда.
И бедный Клавдий
              ренессансный правитель король весёлых пиров
                     герцог из оперы Верди
                                                              «Сердце красавицы»
              король из младших арканов таро
                     масть его чаша
                 Франциск
                    а также канкан
   «Смотри, как эти глазки
            стреляют метко.
        Мой друг, мне сразу видно,
                   она кокетка...»
И, повернувшись, поворотившись задом
          и откинув сюртучные фалды,
               он припрыгивает...
Бедный бедный Клавдий.
И бедный Гамлет Старший
                                               Гамлет-отец
               бедный призрак
                                       воин средневековый
                                                      в звании майора
                             или это называется «в чине»?
Бедный Гамлет Старший
                               человек бесконечно неостроумный
          ругатель матом солдат, которым отец
             слуга самому себе президенту-полководцу
                         который генералиссимус
                               плащ-палатка внакидку
              на кольчугу потёртую боевую
      А для тебя, родная,
      Есть почта полевая
         На поленьях смола как слеза в огромном камине
                       цельный вепрь жарится на вертеле
             Сидят и слушают слепого скальда бойцы-товарищи
                       И поёт в моём сердце гармонь
                       Про улыбку твою и глаза
Бедный Гамлет Старший.
И бедный Йорик
                          простой деревенский парень
                                                      из-под Чуйского тракта
                                  село Хрено́во Карачарово
     Закончил в областном центре Бийска институт контролёров
           работал кинокритиком в клубе совхоза
                   драмоделом соавтором помощником свиноводом
     В Хёльсингор приехал пешком
                                                   лыжи вострые за спиной
              с одним фибровым чемоданчиком на полочке
                  в домотканом пиджаке довоенного сукна
     как хаживали обыкновенно в Москву самородки...
А как выскочит бывало в пиршественный зал
                   как фальцетом голоснёт петушиным взвизгом:
         «Эх!
                  Мимо тёщиного дома я без шуток не хожу...»
          Обхохочешься!
                 И похабной скороговорочкой закончит:
            «А только летаю на воздушных шариках!»
И руки в боки
              ёж-Москва!
     И пошёл, пошёл, пошёл!
        Ну, скоморох, ну, класс!
   Я пришёл дать вам блин!..
И Гамлета маленького сопливого ещё
       он, бывало, на́ руки свои корявые неверные подхватит
           А глаза-то шалые
               тучки в них гуляют рваные лихие
                  И перегаром бывало дохнёт —
                 «Люби, принц, родину
                            и её народ!
              Люби, принц, крепко-накрепко!
                    Иначе оторву тебе
                                                   сам знаешь где!
                 Ты будь, Андрюха, будь!»...
             И ласково-грозно
                                           пальцем дрожащим негнущимся
                               перед глазами дитяти поводит.
                  И маленький Гамлет вприпрыжку бегом
                       и кричит на мощёном дворе возбуждённый:
                     «Да здравствует война и революция!»...
Бедный Йорик
                 строгий воспитатель
   когда он моется в сауне и ухает распаренный в сугроб
   маленькие Гамлет и Лаэрт подглядывают выскакивают и кричат высоко
                                                                     по-детски:
                                                               «Голый! Голый!»...
    за что Лаэрт и получает от Полония нагоняй...
Бедный Йорик
           человек бесконечно жестокий
В своих кривляньях шутовских топорно груб
Но липкие от медовой коврижки детские Гамлета щёки
Доверчивы к этой щетине толстой колючей вокруг жёстких губ...
О Йорик бедный бедный!
Это стихотворение —
                                   на самом деле оно —
                                                                      поэма,
                                   на самом деле оно —
                                                                     роман,
                                 и на самом деле оно —
                                                                     кино!
И вот уже Офелия скользит на галерею,
                где длинноногий легконогий Гамлет
             в одном холстинковом белье в штанинах узких белых
             объятьем длинным кверху вскидывает руки
                            ногами прыгая легко
                                                         почти бесшумно
                                     как эльф ночной
                                                               танцует полонез...
Действие пьесы
                           начинается задолго до начала этой пьесы...
Костёл святого Климента в Саратове прабабушка Ядвига
                                                       накинув на причёску кружева
             прелестных юных бабушек букетик —
                         Марыся, Зося, Хеля, Александра
«Эх, сокола и девицу задорно мне приручить...»
Служанки прачки поют непристойные песни по-ютландски
Девочка светлые волосы глаза большие
                    сидит на каменном полу
                        прижавшись к стенке
          обтянув холстинковым длинным платьицем коленки
To-morrow is Saint Valentine's day,
    All in the morning betime,
And I a maid at your window,
    To be your Valentine.
Then up he rose, and donn'd his clothes,
    And dupp'd the chamber-door;
Let in the maid, that out a maid
    Never departed more...
«С рассвета Валентинов день —
  Я проберусь к дверям
  И у окна согласье дам
  Быть Валентиной вам.
  Он встал, оделся, отпер дверь,
  Но из его хором
  Вернулась девушка  в свой дом
  Не девушкой потом...»
Спал Гамлет маленький
                                      по лестнице высо́ко винтовой
                                                                    один
И днём вбегал, случалось,
                                             детским бегом
                        прерывистым сапожек топотаньем
В окно виднелось море далеко...
Слетал отцовский сокол на окно...
Вдруг ночью сполохи разгуливались кверху
                 под сводчатым тенистым потолком
                                    по стенам из окна
Тенями пламенными гневно мальчику грозили
                      гудели громом шумом боевым
Гертруда прибегала трепетала свеча в руке в подсвечнике железном
                   на сундук поставив у постели детской
            целовала тёплыми губами в щёки
            обнимала тёплыми руками
«Спи, Андрюша!
                           Не бойся,
                                  нет, не бойся;
             это просто наши
                                       солдаты;
               это просто вьётся тень,
                  тень леса наших копий чёрных и блестящих...
   Не бойся, нет, не бойся,
                                           это просто
        Бирнамский лес идёт на Дунсинан
                                                             войною...»
По занадворью замковому бег —
                                                  перегонки —
                            живыми башмачками...
Где плиты отставали разошлись и землю видно было рыхлую
                               улаживал свои секреты Гамлет
                                  свои такие маленькие тайны —
                                                                      секретики —
                                                                                          игра —
        клочок сафьянной кожи крохотный потёртый
             и золотая нитка от придворного камзола,
                 в зале сысканная детскими руками,
                       и пуговица медная,
                       и сверху лепестки
                                           цветов ручейных
                 тех, что у ручья цветут-растут...
И от смущенья покраснев,
                      по-детски от смущенья щёки надувая.
             Офелии дарил...
There's fennel for you, and columbines: there's rue for you; and here's some
for me: we may call it herbgrace o' Sundays: O, you must wear your rue
with a difference. There's a daisy: I would give you some violets, but they
withered all when my father died: they say he made a good end...
    «Вот вам укроп, вот водосбор. Вот рута. Вот несколько стебельков
      для меня. Её можно также звать богородицыной травой. В отличие
      от моей, носите свою как-нибудь по-другому. Вот ромашка. Я было
      хотела дать вам фиалок, но они все завяли, когда умер мой отец.
      Говорят, у него был лёгкий конец...»
Это стихотворение —
                                    на самом деле оно —
                                                                       поэма.
Полоний объясняет: Гамлет обречён, потому что отец Гамлета...
           Отец?
                      Неужели?
                                    Кто его отец?
История с началом без конца.
Несчастный Гамлет, он убил отца...
Трое саней
                  по трое коней
                                          цугом гуськом
        кони — распластанной крыльями птицей
Стефан Баторий, О.Генри, Саша Соколов красавец, Зощенко Миня,
                                               Полоний, Гертруда —
          все однокурсники бывшие, ждавшие чуда,
Все гитаристы, актёры-любители
                                                         тонкая нить.
Физики продолжают продолжать шутить...
Кто-то подкрался коварный сзади
И только Полоний продолжал говорить
         с этой как будто наивной страстностью
   о Кушнере, о Чехове, о смерти, о «Вишнёвом саде»...
Полоний и Гертруда
                                 зимний порт
              фоном северный ветер серый
                кружевом и́здали снасти
                  на полотне парусов
                            полётом стройные мачты
Эву Демарчик с собой
                               и ящик данцигской водки
                                       той золотой
           Гданьск
               в лондонском порту в моём одном романе...
Полоний и Гертруда
                                  и Гертруда...
На площади огромные часы
               Варшавскую мелодию играли.
                           И повторяя вытанцовывая туры,
И вдруг на цыпочках над вечером взлетая пролетая
                 солнечного света лунной полосой,
Покойным хороводом шли вокруг часов раскрашенные пёстрые фигуры.
Последней выходила Смерть с косой.
Варшавские часы играли музыку...
Полоний и Гертруда
И ночь, ночь, ночь, когда по автобану,
Влёт выхлестнув коней в один замах,
Они мчались в Томашув к Юлиану.
И пела Надя Паустовская в санях.
И мягко посверкивали юные нежно-красные щёки
Высверками взблёстывали мягкие иголки соболиной шубы
И на конях огромных —
                               копыта в перестук —
Черты теней больших лохматых тёмных шапок
                              на белом жарком снеге высоки —
Летели с факелами в лапах тёмных
Летели пролетали гайдуки.
Летела по бокам дороги зимней тишина полян.
И перестук подкованных копыт летел
                вдоль этой белоты прозрачной сказки.
На лицах юных разгоралась алость краски.
Дышалось вольно: «Михаил!»
                    и пелось: «Юлиан!»...
Желание быть королём —
            оно, возможно, и непростое желание.
        Башни краковских замков
                  на солнце темнеют ясней.
И слегка затеняя солнце
                        остроконечной шапкой,
В город Абрам Запылённый
                        входит на семь дней,
Восходит по лестнице шаткой,
На трон восходит вотще,
Как есть — запылённый, босой,
С жёлтой звездой на плаще,
Плащ пронизан дождём и росой.
И его королём выбирают,
        Он — птицеголовый еврей,
          как в рукописи еврейской
                 четырнадцатого века
Смотрите один рисунок...
             Эх, была не была!
Голова белой вороны,
                            птицы
                                      у человека.
Но выборщики-поляки
                     думают, что орла!
И он орлом пролетает в клуба́х площадной пыли.
Он орлом пролетает, растрачивая пыл.
И через семь дней, конечно, его убили.
Но эти семь дней всё же
                           он королём был!
И желание быть королём —
            это моё для тебя желание,
   это я нахожу в Краковской энциклопедии твой герб
Но ведь желание быть королём —
                  это, возможно, и нежелание твоё
        приколотить на дверь в десятом этаже
                       свой родовой герб —
            скрещённые сабли и над щитом корона.
Нет, пусть будет гербом сухой красивый и витой древесный лист,
                  над притолокой прикреплённый,
Жёлтый золотой,
                           а был зелёный.
Желание быть королём —
                                   это простое желание свободы,
                это простое нежелание быть здесь...
Желание быть королевой —
                                              это опрометчивое желание.
Ведь есть в королевстве замки,
                           а в замках есть подземелья,
             а в подземельях — цепи...
    Но я — как Абрам Запылённый.
И чудится нежно-солёной
Впалая твоя щека,
Чудится нежно-солёной,
Если её тронуть,
                              если её тронуть
                                                       кончиком языка...
Ты говоришь: «Мне так плохо без тебя. Ну, обними сильней!»
И вкус нежно-солёный.
И я, как Абрам Запылённый,
                  я, как Абрам Запылённый,
В город вхожу на семь дней!..
Желание быть королевой —
                                       это простое желание быть здесь!..
Гамлет сошёл с корабля.
                                        Месяц ушёл длиннорогий.
Месяц растаял в небе,
                                     звёзд  небесных пастух.
Длинный и легконогий
Гамлет идёт по дороге
И говорит монологи
Громко трагически вслух.
Гамлет говорит:
«Мы сказали: счастье.
Да, конечно, есть.
Счастье, да, конечно, есть еда;
Конечно, есть...
Здесь, конечно же, сейчас...
                                             Есть...
Вечер на равнине —
                                  да,
                                        ага, угу...
А что?..
              Сияет ветер... А?..
Ветер сияет...
                      Темно...
В спальне матери за гобеленом сыро
Стены большие свеча деревянное ложе
А вы, чужие, зачем вы идёте на принцип?!
Вы, несогласные с болью нашей, с позором нашим,
                           с этой нашей страшной судьбой!..
Оставьте нас!
                         Это наш вечный спор
                                              варягов, датских принцев,
Между собой...
Кто вы, чужеземцы?
      Вы убьёте самую суть этого нашего страшного мира;
Стоит вам только начать!
Но нет, нет!
   Против польского умника выпадом беззаконным двинет моя рапира
И крикнет ему,
    срывая в жестоком крике острое горло своё;
                                 крикнет ему,
                                       крикнет:
                                                      «Молчать!»...
А я люблю, когда ветром рвёт равнину
Я люблю сумасшедшую гибель тюрьмы
Я люблю, когда распахивает рванину
Моя Мария мужская нежная
                                             головой чалмы...
Я люблю, когда
                        с капюшоном чёрным, на плечи откинутым костяные,
            Он, Смерть, приходит безносый
Не умирать зачем?
Войска живут и воюют,
                                      а я задаю вопросы
А если я что-нибудь сделаю,
                       вам будет страшно всем...
Пьяные и молчащие...
                             меня в глаза!..
                                                Голубка!
                                                             Моё ребро!..
Скользкая и серебряная...
                                           Из одного кубка...
Пир —
        винтовыми извивами
                                           золото и серебро
                     вверх одною рукою всё...
Волосы...
             В зубы — язык...
Солнце
            проблеск блеск блик
И сразу —
                я добрый
                                  я мальчик
И на полу, на каменной гладке, у стенки
                                                   девочка —
  обтянутые подолом длинного платья холстинкового
                                                            коленки
Девушка —
          чёрного платья классические растру́бы
Горьковатая сласть сладость медовых сот...
Девушка устрица раковина
                                             сладость медовые губы
Вспомню — и сразу встаёт!..
Девушка устрица раковина
                           Замкнутой девочки робость
                            горбинка тонкого носа
Детский дух летящих на тёплом ветру
                   тонких волос-колосков
И на тонкой шее внезапная жила
Лицо,
         сдавленное впадинами висков
Упорство молчание сила...
Коричневый конь...
Лоснится коричневый конь,
                             мускулами гуляет, играет огнём.
И тогда в порыве
Маленькая лошадница —
                                     кожаные штаны —
                                                    скачет на нём,
Припадая к широкой гриве...
Маленькая лошадница,
                         пешая,
      кожаными сапожками — чуть вразвалку —
По ветру — синий плащ...
Маленькая лошадница
                                       перегибая палку,
                                                         как разрывая хрящ...
Кончено, кончено, кончено...
           Я припущусь бегом...
                                  Войска Фортинбраса...
                                                           Пошёл!..
Стеснились на тесном пространстве
             В этом редкостном постоянстве —
                    Polonius, the Polack, the Pole...
Острым хладом желе́за мне в грудь упёрло.
        Сердца вкус
                            горек.
              Болью грубой и рвущей
                        разом схватило горло.
Бедный Йорик...
Башни громоздкие замка.
Пиры, празднества и поминки.
Вопли дудок и труб,
                      вой мощной волынки.
Жалко!
Факелы смоляные, плеск живого огня...
Всё, конец! Не под силу.
Мне без неё нет жизни,
                        засыпьте могилу.
В землю кладите меня...
I loved Ophelia: forty thousand brothers...
Я ненавижу слово «держава»!
Кабак — и лицом об стол.
И на убийства, убийства, убийства
                                         не надо мне права!
Polonius, the Polack, the Pole...»
Гамлет заканчивает говорить.
Небо рвёт порывистым ветром,
                    жёстко, жестоко снежным.
На равнине широкой-широкой
                      Смотрит прямо перед собой
Этим взглядом недобрым и нежным
Гамлет судьбой.
«Вы связаны», — Лазарь Вениаминович сказал;
              то есть он сказал, что мы связаны;
                  то есть вы — это мы.
И связаны
             так отвратительно ясно и плоско и чисто,
Как частицы космической пыли;
Как собака с евреем, на которого её натравили;
и с польским паном — жидовка, у которой он отнял монисто...
Лазарь Вениаминович сказал насмешливо...
И евреи птицеголовые германских земель,
                                                                     когда...
Это Дора Брюдер
                              Чудо о Розе
                                            о Розе, о девушке Розе,
                                                         о девушке
Здравствуйте, Гамлет Жан Жене...
А если кто и не знает,
         может слушать звучание звуков,
                                                          когда...
Так страшно связаны!
                      Когда я на тебя смотрю,
Я вижу не луну, не солнце, не зарю;
Не день, не утро, не полдневный сад...
Я вижу,
            нет, я чувствую,
                              что я обречена, должна,
                     как много лет назад,
Как много лет — не знаю почему —
К тебе идти,
                     как в горе, как в тюрьму...
Как входишь ты в знакомую корчму —
По лесенке,
            ступеньками косыми шаткой;
Касаясь притолоки меховою шапкой...
Знакомый давний дух родного тела
                                 уверенно восходит на крыльцо.
Восходит счастье мне, похожее на боль,
                                  как будто губы, склеенные жёлчью.
Восходит над моим лицом прелестное и волчье
Недоброе и нежное лицо.
Я обнимаю чувствами огромный дышащий и движущийся шар
                                                          понятия «Беда».
Пытаюсь быть,
                        и быть внезапно терпеливой.
Давно когда-то я была с тобой всегда
В прекрасных упущениях счастливой.
Идут цветами тяжкими,
                                        восходят —
                                                   лилия — небесный тяжкий крин —
Мне обнажаясь,
                        так внезапно распускаясь на лету,
Безумно Гоголь Достоевский Гофман Грин —
Переплавляя польский гонор в эту некую мечту.
Вошёл.
И притолоку закопчённую щекочет шапки меховой высокое и тёмное перо.
Чужие серые глаза
                                   так замкнуто и отчуждённо сердятся.
В тоскливой обречённости заходится моё от страха сердце.
В глазах моих на миг взлетает горница колышется пестро.
Вошёл.
   На выскобленной столешнице бутылей смутных влажный непорядок.
В подсвечниках неровный свет свечей.
И почему-то страшно и тоскливо мне увидеть
                       коричневую гривку ровных прядок —
Вдоль щёк посверкивают до плечей.
Высокий лоб.
                        Славянски выступают скулы высоко
                                       над праздничным нарядом,
В котором щегольство́ сапог
                           и безрукавной куртки бедный канифас.
И холодят безумновато-горделивым отчуждённым взглядом
Чуть плоские и серые глазури королевских глаз.
Когда разлука
                 ещё совсем недавно
                                             триста лет назад
                 была красавицей и чернотою кос бровей
                    была цветок восточный песней соловей
Офелий всех прекрасней и живей
Была прекрасна в этой странной прелести своей.
И вот уже
                чудна́я круглая старуха.
Так неприютна, так противна эта новь;
                                 так хочется обратно,
Туда, где жизнь твоя земная начиналась
                            в цвет весенний лес.
Но нет,
   прочь улетает Гамлет одиноким польским всадником Рембрандта;
И Фортинбрас,
                           орлино клекоча,
                                                      встаёт наперевес.
«А вы боитесь...» — Лазарь Вениаминович насмешливо сказал...
Да, я боюсь тебя. Да, я боюсь, конечно.
В тебе есть страшное. Оно — погром, пожар;
                оно — история и вереницы предков.
    Оно — как будто оборотень — волчья голова живая —
   ночью припадает вдруг зубами и лицом ко мне на грудь.
Там, в прошлом, страх и ужас для меня
                                                    темно кромешно.
Ты можешь улыбаться, но меня твоё лицо в улыбке не может обмануть.
Мы друг друга любили,
                   возможно, до самой смерти.
Это стихотворение —
                                    оно —
                    повторяющиеся рифмы.
Это стихотворение —
                                  на самом деле оно —
                                                                  поэма,
                                  на самом деле оно —
                                                                    роман,
                                  и на самом деле оно —
                                                                     кино!
Тривиальное стихотворение о пьесе.
Я сказала: «тривиальное».
                                             Это не кокетство,
                                                    я не лгу,
                                       это философия.
                  Прощайте!
     Прощайте, прощайте навеки
                                                Неловко
              в музейной безоговорочно-навсегда
                                      Прощайте!
Когда настолько страшно убивают, навек прощаются грехи живые.
Что же говорите
                            вы так думаете, мы
    Когда надоедает быть убитой, я уезжаю вместе навсегда
Мы связаны,
                  мы связаны, как реки,
Славяне, звёзды, турки, балдахины,
Евреи, птицы, львы и арлекины,
Камзолы, кружева, полёты, греки...
Но главное —
                       как слипшиеся веки
                                                          закрытых глаз
                                                  от слёз
Как слипшиеся веки
                                    от слёз
               такими тоненькими стрелками ресниц...

                                    (1997-2011)







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service