Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2010, №2 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Опросы
Современная русская поэзия глазами зарубежных специалистов
Ст. Сандлер (США), К. Зейтунян-Белоус (Франция), М. Петрович (Сербия), Д. Рамадански (Сербия), Т. Гланц (Чехия), Ю. Маллинен (Финляндия), П. Гальваньи (Италия), М. Маурицио (Италия), П. Голуб (США), М. Рутц (Германия), В. Вестстейн (Нидерланды)

        1. Что в сегодняшней русской поэзии кажется Вам наиболее интересным и значительным (какие фигуры, какие тенденции)? Изменилось ли это Ваше мнение за последние год, пять или десять, — иными словами: открыли ли Вы в ней для себя в обозримом прошлом что-нибудь новое?
        2. Какая Ваша работа, связанная с современной русской поэзией, была для Вас самой важной и увлекательной? Есть ли какие-то авторы или темы, которыми Вам бы хотелось заняться?
        3. На какие мысли наводит Вас сопоставление русской поэзии и поэзии Вашей собственной страны (и с точки зрения того, что и как пишется, и в сфере организации литературной жизни)? Чему они могли бы друг у друга поучиться?


Стефани Сандлер

        1. Меня особенно привлекают поэты, заставляющие читателя задаваться вопросом — насколько по-русски это звучит? И поэзия ли это вообще? Поэзия, существующая в таком пограничном пространстве, излучает особую энергию, своего рода вибрацию. Границы могут быть какими угодно — географическими, лингвистическими, стилистическими, эстетическими, политическими, психологическими (или их произвольная комбинация). Это пограничное существование ставит под вопрос миф об исключительности России и выталкивает поэта на новую, ещё не исследованную территорию. Поэты, работающие «на грани», показывают нам отдельные детали этого неизведанного ландшафта, фрагменты его «рельефа» — от минимализма Михаила Гронаса до максимализма Елизаветы Мнацакановой, от вдумчивости Ольги Седаковой до импровизационной экстравагантности Дмитрия Александровича Пригова. Музыка их стиха очень различна, но всякий раз исполнена с блестящей виртуозностью.
        Среди самых дерзновенных и бесстрашных поэтов хочу особо упомянуть женщин — женщин разных поколений и эстетических воззрений: помимо уже названных Мнацакановой и Седаковой, это Елена Шварц, Елена Фанайлова, Анна Альчук, Полина Барскова и Александра Петрова, и многие другие. Работа над поэзией, созданной женщинами, обладает для меня безусловной ценностью, всегда таит в себе неожиданность и, перефразируя Вирджинию Вульф, будит моё воображение. Кроме того, я часто возвращаюсь к поэзии Иосифа Бродского, которому я буду всегда благодарна как за его стихи, так и за то, что именно он в начале восьмидесятых открыл для меня современную поэзию.
        2. К своему большому удивлению, я обнаружила, что мои стихотворные переводы на английский язык дали мне больше, чем любой академический труд, который я могла бы написать. Перевод учит тебя, заставляет искать логику, ведущую от одной строки к другой. И вдруг ты понимаешь, как этот поэт добивается того, чтобы каждый следующий шаг казался непосредственным, спонтанным, и в то же время неизбежным. Перевод научил меня многому и в отношении моего родного языка, научил меня лучше понимать англоязычную поэзию.
        Ещё одна, новая для меня, область академической работы — стихи еврейских поэтов. Отчасти это увлечение возникло из моего интереса к диаспоре, отчасти потому, что я хочу лучше понять, как поэзия может сочетаться с этикой. Я надеюсь изучить современный иврит и более серьёзно заняться творчеством ныне живущих в Израиле поэтов — выходцев из России. Я особенно уважаю Леонида Шваба и Гали-Дану Зингер. Есть ещё великолепный поэт Сергей Магид, который живёт в Праге. В своих стихах он затрагивает проблемы истории и еврейской идентичности. Сила этических принципов и политическая трезвость Магида (те же самые качества восхищают меня и в поэзии Елены Фанайловой) в значительной степени восходят к так называемой «еврейской теме». И Фанайлова, и Магид считают одной из задач поэзии возвысить голос против насилия, против бесчеловечной жестокости нашего мира. Конечно, есть и другие поэты, которые разделяют с ними эту позицию. Остаётся только желать, чтобы их было больше...
        3. Сравнение с американскими поэтами кажется мне весьма продуктивным занятием, и оно приносит мне особенное удовольствие. Это как раз один из «подарков», полученных мною от Бродского, который заставил меня обратить более пристальное внимание на англоязычную поэзию. Он ввёл меня в мир поэтов, удовлетворявших его собственному вкусу, и через него я открыла для себя Пола Малдуна и Дерека Уолкотта. Но я и сама всегда чувствовала расположение к поэтам, готовым порвать с традиционной формой, таким, как Энн Лаутербах, Джон Эшбери и Барбара Гест. И Сьюзен Хоу, чьё творчество неизменно поражает и захватывает меня, будь то стихи, проза, эссе, фотография или коллаж. Благодаря Хоу я стала лучше понимать русскую визуальную поэзию, например, Мнацаканову. Присущее Хоу чувство истории, в особенности истории насилия, во многом определило мой модус чтения стихов Магида, Гронаса или Стратановского. Знакомство с стихами Чарльза Бернштейна также «обострило» мой слух и позволило мне лучше понять тех русских поэтов, которые, подобно ему, смешивают стилистические регистры и столь же погружены в глубины поэтической теории и философии. Поэзия Бернштейна, например, помогла мне понять Владимира Аристова (и наоборот: читая Аркадия Драгомощенко, я стала глубже воспринимать Лин Хеджинян). Американская поэзия, как и русская, находится в стадии роста и активного брожения. Нам повезло, что мы живём в эпоху невероятного расширения возможностей поэзии. При всём различии наших культур, этот процесс — общий для нас.


Кристина Зейтунян-Белоус

        1. Мне интересны очень многие фигуры и тенденции, всех не перечислишь. И вообще перечислять любимых авторов переводчикам противопоказано из соображений «поэткорректности» и личной безопасности! Кого-нибудь обязательно забудешь и обидишь, а мне ещё рано умирать (шучу, конечно, но в каждой шутке...). А нового я для себя открыла довольно много за последний год, когда работала над новой антологией современной поэзии: кучу всего перечитала, а потом страдала от поэтической передозировки...
        2. Самая важная моя работа по современной поэзии - это, безусловно, составление и перевод антологии русской поэзии с 1989 по 2009 гг., над которой я трудилась вместе с Элен Анри, мы собрали стихи 104 современных поэтов, к сожалению, всё пришлось переводить очень быстро, мы работали даже по ночам, сроки сильно поджимали и многих интересных авторов мы просто не успели включить. Тем не менее, антология, по-моему, довольно удачная. До этого я составила и перевела сборник стихов Беллы Ахмадулиной, который вышел в 2009 г., это первый и пока единственный её сборник, переведённый во Франции. Ещё вспоминаю 2005 год, я тогда составила и перевела сразу две антологии современной русской поэзии, одну целиком, другую частично, а также сборники стихов Дмитрия Александровича Пригова и Татьяны Щербины. А мой самый первый напечатанный перевод - это сборник стихов Ивана Жданова, который вышел в феврале 1986 года...
        Очень хотелось бы выпустить серию двуязычных сборников современных русских поэтов разных поколений, но где найти издателя? Ещё хотелось бы составить антологию русских поэтов, проживающих во Франции, но с этим та же проблема...
        3. Русская поэзия мне кажется более богатой и разнообразной, но это просто потому, что я её лучше знаю. За французской поэзией последнее время почти не успеваю следить, хотя недавно купила несколько сборников.
        У некоторых русских и французских авторов кое-что безусловно перекликается... Особенно хорошо французские стихи перекликаются с нерифмованными французскими переводами русских стихов, ведь французские поэты практически не пишут в рифму.
        Что касается организации литературной жизни, поэтических чтений во Франции много, но значительно меньше, чем в России, и о них меньше знают, к тому же о современной поэзии почти не пишут в прессе, никогда не говорят по телевизору и очень редко по радио. Есть, конечно, ежегодный рынок поэзии в Париже на площади Сен-Сюльпис, там собираются издатели поэзии, их много, они много чего издают, но это такой междусобойчик...
        А поучиться всегда полезно. Думаю, во французской поэзии в целом меньше пафоса, самолюбования и слащавости, а в русской больше искренности, непосредственности и жизненной энергии, но это, конечно, просто обобщение, относится далеко не ко всем...


Мирьяна Петрович

        1. Высокий модерн (или второй модернизм) в лице Сергея Завьялова. Континуализм Аркадия Драгомощенко. Негативная поэтика (зыбкий постмодернизм) Александра Скидана. Новая форма визуализма Андрея Сен-Сенькова. Павел Жагун.
        2. Перевод стихов и поэм Сергея Завьялова, Аркадия Драгомощенко и Александра Скидана.
        Да, в будущем буду заниматься упомянутыми авторами и их поэтиками.
        3. Литературная жизнь Сербии сконцентрировалась вокруг существующих лит. журналов и их электронных изданий, одного белградского фестиваля поэзии и нескольких лит. премий. Положительная характеристика современной сербской лит. жизни — это большое количество лит. журналов, газет, антологий и постоянный интерес к другим литературам (переводная литература). Сопоставляя с русской литературой: интерес к женскому письму (гендерная поэзия и проза); высокий модерн (сербский второй модернизм); определённый интерес к гностическому мировоззрению.


Драгиня Рамадански

        1. Дeсяток лeт тому назад мнe показалось, что пришла пора нe только писать, но и пeрeводить российский нонфикшн. Что до мeня, напeрeводилась я российских мeмуаров, травeлогов и поварeнных книг, огибая большим крюком замысловатые постмодeрнистские тeкстовые игры, навёрстывающие упущeнноe. На рeдкость заскучала по живому, шeроховатому подходу к любой области быта и искусства (замeтьтe, к, а нe в). Затосковала по новому Розанову как эталону такой настроeнности письма, который бы подвёл итоги очeрeдному "тeатральному разъeзду". Но и такоe приeдаeтся. Тeпeрь я жажду точности, выплёскивающeй всю правду, дажe истину, но авторитeтно, элeгантно, бeзупрeчно. Похожe, даёт сeбя знать новый (старый) виток логосности? Такоe бравоe прочтeниe культурного тeкста я надeюсь отыскать в опусe с заманчивым заглавиeм «Двe Москвы, или Мeтафизика столицы»*. Что касаeтся поэзии, в этом отношeнии мeня приятно ошeломила «Физиология и малая история» Марии Стeпановой, имeнно своeй полeмичностью в отношeнии заядлых культурных образцов. Мнe это звучит как настоящий авангардистский крeн в сторону восстановлeния гармоничного чeловeка, в духe античной калокагатии. Нeкая коррeктивная пощёчина общeствeнному вкусу, с "кальвинистичeским" позывом выговаривать всю истину.
        2. Это коллажный портрeт русской жeнской поэзии (чёртова дюжина собeсeдниц, участниц нe совсeм добровольного симпосиона)**. Их словами выскажeшься по самым горячим вопросам вeчности и соврeмeнности. Вродe сокращённого курса русской истории, конeчно, прeждe всeго литeратурной, но и той другой, в объятиях музы Клио, которая имeнно в бeзврeмeньe подтвeрждаeт насущность поэзии.
        Теперь мнe хочeтся довeсти до законного финала сeрапионовский ключ русской бeллeтры, дать возможность прочeсть и eго постскриптум. Прощe говоря, пeрeвeсти всю (и ту, в нeбытии застрявшую) продукцию "братьeв". Кстати, мои родитeли зачитывались (пeрeводным) Кавeриным. Он у нас был облюбован, и подeлом, но нe всeм сeрапионам так повeзло.
        3. Нe буду скромничать: я продeлала пeрeводчeский экспeримeнт довольно рискованный: удeлила вниманиe рукописной продукции пeрвой свeжeсти, подчас чувствуя нe только сопротивлeниe подлинника, но и сама сопротивляясь eму. Но пeрeвод нe eсть только факт биографии (автора или пeрeводчика), а составная макросистeмы. И нeхотя насаждаются опрeдeлённыe нарратологичeскиe модeли. В "колeнцах" отeчeствeнньх авторов нeрeдко узнаёшь побeг собствeнной прививки... Для сeрбов загадочно пристрастиe русской публики к Павичу, как и вeнграм, скажeм, загадочно пристрастиe сeрбов к их Хамвашу. Это странности культурологичeских бeрeмeнностeй, проголодавшихся по опрeдeлённым блюдам (когда нлбо и нeбо странно сближаются). Это огромная тeма — таланты и поклонники...

        * Книга нон-фикшн Рустама Рахматулина. — Прим. пер.
        ** В составленную Драгиней Рамадански антологию русской женской поэзии включены Наталья Крандиевская, Фаина Гримберг, Татьяна Щербина, Елена Фанайлова, Вера Павлова, Мария Степанова, Ирина Машинская, Света Литвак, Юлия Скородумова, Мария Игнатьева, Светлана Бодрунова, Алла Горбунова, Наиля Ямакова.


Томаш Гланц

        1. Если говорить о современной поэзии с точки зрения тенденций, то меня заинтриговал «гражданский поворот», главным образом «Балтийский дневник» Елены Фанайловой. А в плане открытий я бы назвал Леонида Шваба — только недавно я узнал о его работе, которую считаю необычайно сконцентрированной, яркой и мощной.
        2. Совсем недавно я писал для одного чешского журнала в связи с кончиной Елены Шварц об отсутствии книжных переводов русской поэзии в странах центральной Европы — в Словении, кажется, этим летом выходит объёмная антология. А во многих странах нет ни одной книги, представляющей за рубежом творчество поэтов, которые родились после 1945 г. и пишут по-русски. Понятно, что необходимо совместно постараться этот беспредел прекратить.
        3. В России поэзия всё ещё, к счастью, пользуется статусом, который в Чехии невообразим; «поучиться» — нереально, но позавидовать можно. У русской поэзии всё ещё есть публика, люди слушают часами чтение стихов, читают ЖЖ и блоги поэтов, спорят — это замечательно и в Чехии такого не хватает.
        Почти полное отсутствие переводов и рецепции чешской поэзии в России — тоже абсурд и позор российской богемистики. Вышел, правда гигантский том в странной серии по «славянской» линии (Из века в век, 2006), часто, однако, переведённый по подстрочникам и в котором представлено по нескольку стихотворений чуть ли не от каждого, кто в чешской поэзии публикуется. Это даже слишком много, хотя в чешской рецепции русской поэзии и этого нет.
        Замечательное явление русской поэтической жизни — журналы, как «Воздух», «Арион» и другие, плюс все эти премии и фестивали, а также уровень знания стихов среди литературно образованных людей. Это феноменальное явление культурной жизни, которое надо культивировать и гордиться им!
        В Чехии мало кто знает наизусть стихи, а это серьёзная потеря.


Юкка Маллинен

        1. Сегодня в русской литературе интересно наблюдать, как монолитная общая культура распадается и рассыпается на множество автономных полей. Пророческая роль писателя, заданная советским авторитаризмом, станет экзотикой — словесность должна принимать глобальный контекст, но это не означает имитацию Запада, а, наоборот, литература должна стать самою собой, автономным и локально мотивированным субъектом. Нового я не жду от неофитского православия или агрессивного национализма, а, наоборот, от российского национального космополитизма. Особенно литература обновляется в пограничных зонах, сталкиваясь с гетерогенным ей материалом — возникают новые культурные гибриды. Это — русская поэзия Прибалтики: Игорь Котюх, П. И. Филимонов etc. Восток тоже стимулирует многое: Ташкентская и Ферганская группы, Шамшад Абдуллаев. Калининград имеет интересный «геополитический» статус: поэты вокруг фестиваля СЛОWWWО. И, конечно, Петербург-папа: Дмитрий Голынко, Сергей Завьялов, Александр Скидан — и патриарх всему этому, Аркадий Драгомощенко. Поэзия деконструкции языка сильна в Питере. Но сегодня поэзией первой свежести мне кажется новая социальная поэзия, связанная с такими именами, как Кирилл Медведев и Эдуард Лимонов.
        2. В 1989 году я опубликовал на финском антологию «Pддmддrд vie meitд ympyrдд» («Нас круговодит цель») — там были Алексей Парщиков, Александр Ерёменко, Иван Жданов, Ольга Седакова, Дмитрий Пригов, Лёва Рубинштейн, Тимур Кибиров, Сергей Гандлевский etc. Написал туда объёмное предисловие на основе работ Михаила Эпштейна о метареализме — и о московском концептуализме там ещё много. Доволен ещё своими предисловиями к своим финским переводным сборникам Завьялова и Драгомощенко (к сожалению, Драгомощенко всё никак не выйдет). В мой сборник эссе «Vаrаstettuа ilmаа» («Ворованный воздух», 2008) входят обширные воспоминания о Парщикове и ранних днях метареализма — я познакомился с метареалистами в Москве в 1978 году. Смерть Алёши стала моментом истины для всего поколения.
        3. Россия вызывает у нас большие ожидания: как-никак Россия — страна великой поэзии, и прежде всего — великого авангарда и модернизма. Мы её к тому же отчаянно романтизируем: Россия есть «другая», трагическая и буйная (то, чего нам самим не хватает). Так что в Скандинавии рассчитывают на контакты, интерес серьёзный. Проблема — язык: любой поэт ведёт свои выступления, издания, контакты на свободном английском, многие знают хорошо и другие языки. А у русских большие трудности по этому компоненту — и это сильно мешает контактам.
        В Скандинавии литературная жизнь обеспечена: хорошие гранты, даже авангардистам и молодым гарантирована моральная поддержка и нормальный статус. И скука зелёная! Мы не понимаем, как современные российские поэты просто остаются в живых в современных условиях, в своём гетто, без поддержки общества. Поэт в России сегодня не больше, чем поэт, у себя на родине он как тот описанный Бродским писатель-эмигрант, изгнанник, который живёт в одиночестве и поэтому видит более глубоко и пристально, чем обеспеченная толпа.


Паоло Гальваньи

        1-2. Я начал изучать и переводить современную русскую поэзию в 1999 г., когда составил маленькую подборку «Поэты Вавилона» для миланского журнала «Поэзия». Благодаря моим поездкам в Северную столицу и моему личному общению с её поэтами, я больше знаком с современной петербургской поэзией. Елена Шварц, Сергей Стратановский, Виктор Кривулин, Сергей Завьялов, Дима Григорьев, Валерий Земских... Из московских поэтов я переводил концептуалистов — Дмитрия А. Пригова и Льва Рубинштейна. То есть в эти годы я главным образом занимался творчеством «живых классиков», которые начали писать стихи в советское время. Для меня самой важной работой была «Антология новейшей русской поэзии» (Милан, 2003), над которой я работал почти год, — 24 автора, от Г. Сапгира до Д. Давыдова. И ещё важным был сборник Лены Шварц (Венеция, 2005).
        Недавно я познакомился с творчеством Аллы Горбуновой. Я думаю, что мне предстоит обратить большее внимание на поколение 20-летних. И ещё мне интересен сибирский Сергей Круглов — хотя мы на Западе только смотрим на Москву и Санкт-Петербург, русская провинция богата поэтами. Это тоже достойно внимания. Явление русскоязычной поэзии мне кажется очень интересным. Я очень люблю ферганскую школу, готовил разные журнальные публикации о ней. И рижская «Орбита» (Сергей Тимофеев, Артур Пунте...) для меня привлекательна.
        3. Лена Шварц, говоря про современных русских поэтов, жалобно выражалась про верлибры. Ведь у неё стихотворение «Похороны рифмы». В Италии тоже есть верлибры, но вообще сохраняется интерес к рифме.
        В России очень разумно употребляют интернет для поэзии. Многочисленные русские литературные сайты могут служить примером для итальянских литераторов. И в Италии и в России желающих писать стихи и публиковаться — невероятно много. («Пишут больше, чем читают», — говорят в Италии.) Но в Италии чаще стремятся к традиционным, «бумажным» изданиям.


Массимо Маурицио

        1. Возможность ознакомиться с современной русской поэзией у меня впервые появилась в 2001 г. благодаря И. Кукулину, тогда читавшему курс по новейшей поэзии в РГГУ. То, что меня больше всего поразило тогда, как и сегодня, это разнообразие голосов, тенденций, стилей. Для меня всё это было ново и увлекательно, как никогда раньше. За пару-тройку лет мне довелось прочитать и ознакомиться с тем, что было написано за последние 15 лет, во многом благодаря самим писателям, которые мне давали советы и книги. Здесь, в Италии, тогда об этом практически никто ничего не знал, новизной русской литературой считались такие классики, как лианозовцы, Пригов или Бродский. Я помню, как, будучи тогда в аспирантуре, параллельно занимался своей диссертационной темой и современной поэзией, читал, кое-что переводил с таким энтузиазмом, который до сих пор вспоминаю. Тогда самыми яркими открытиями для меня оказались И. Ахметьев, Г. Лукомников, А. Сен-Сеньков, С. Львовский, М. Гронас, Дм. Кузьмин, Д. Давыдов, Я. Могутин, К. Медведев, А. Анашевич и мн. др. Во многом такие предпочтения сохранились до сих пор, только к этому списку прибавились новые, тогда (мне) не известные имена А. Родионова, Е. Фанайловой, Л. Шваба, Н. Байтова, М. Степановой, В. Нугатова, Кс. Маренниковой, А. Афанасьевой, Ф. Гримберг, Е. Соколовой, С. Луговика, В. Чепелева и много кого ещё.
        2. Пару лет назад мы с коллегами из уже — увы — закрывшегося журнала e-Samizdat составили маленькую подборку поэзии гомосексуальной тематики из разных стран Восточной Европы. Меня в этом привлекала, кроме, естественно, самого процесса перевода, антологическая сторона работы — разработка некоей целостной концепции при совершенно разных стилях и поворотах темы. Мне бы хотелось составить антологию современной русской поэзии, у меня кое-что из материала уже готово, но за последние 5 лет у нас вышли уже 3 такие антологии, все, как и положено быть антологиям, весьма субъективные; четвёртую антологию за полдесятилетия вряд ли издадут.
        3. Я всегда считал, что современной итальянской поэзии, как культурного, масштабного явления, попросту нет, но при более глубоком рассмотрении оказалось, что я ошибался. Это, кроме как о моём невежестве в области отечественной литературы, ещё говорит о том, что, даже работая в академической среде, очень сложно здесь получать информацию о том, что происходит. Даже по интернету. Это, наверно, связано с тем, что в Италии нет такой платформы, как в Москве, но и во многих других русских городах, которая бы объединяла разные поэтические явления и структурировала их и при этом давала бы возможность интересующимся следить за литературным процессом и быть в курсе того, что пишется здесь и сейчас.


Питер Голуб

        1. Самыми значительными событиями для меня являются встреча с Данилой Давыдовым в 2003 году и встреча с Дмитрием Кузьминым в 2006-м. Так что по личным причинам для меня это самые главные фигуры. Основная особенность русской поэзии для меня — это её разнообразие. В этой поэзии можно найти всё: и совершено классические приёмы, и радикальный авангард, и всё, что можно придумать, между этими полюсами. Как переводчика, очень радует само количество талантов и их разнообразие. Я очень завидую таким проектам, как Журнальный Зал и Новая литературная карта России. У нас нет ничего подобного. Такие сайты как Poets.org, PennSound и австралийский Jacket Magazine, очень ограничены. Как англоязычный писатель и переводчик я больше всего завидую сетевому присутствию русской поэзии. Я часто нахожу что-то новое с помощью сети. Замечательных поэтов слишком много — выделять каких-то отдельных я не буду.
        2. Моим самым большим проектом была работа над антологией для Jacket Magazine (номер 36) в 2008. В этом проекте участвовало 10 переводчиков и 70 поэтов. В данный момент я живу в Канаде на грант по переводу стихов Андрея Cен-Сенькова. Эту книгу будет печатать издательство Zephyr Press — главное американское издательство, опубликовавшее работы Анны Ахматовой. Также я перевожу книжку Линор Горалик. Этот проект получил PEN Translation Grant. С точки зрения критики, меня увлекает тема перевода: какие авторы успешно переходят культурные границы и даже не только переходят, но в переводе становятся более значительными, чем на родном языке.
        3. Я могу сравнить русскую поэзию только с англоязычной, в основном, американской. Сначала многое в современной русской поэзии казалось мне анахронизмом. Я не понимал, как большая часть русских поэтов могла искренне использовать метр и рифму после Элиота, Уильямса, Паунда, Дулиттл и прочих. Но теперь мне это разнообразие очень нравится, даже если некоторые споры кажутся мне немного смешными. Атмосфера в русской поэзии очень живая, в ней чувствуется высокое напряжение, и этому я завидую. В Америке такого напряжения нет и вряд ли когда-нибудь будет.


Марион Рутц

        1. Вопрос, что для меня изменилось, забавный: пять лет назад, будучи студенткой, я о «современной» русской поэзии (т.е. всё после Серебряного века) не знала ровным счётом ничего. Совершенно случайно я выбрала из списка тем рефератов одного поэта (клюнув на его якобы «обсценную лексику»...), с которого начался мой длительный и страстный роман с поэзией. Реферат, магистерская работа, диссертация. От первой исходной точки, от одного поэта, стараюсь плести сеть, ориентироваться и дойти до понимания современной поэзии в целом. Надо признаться, начиная ровно с нуля и сейчас, Евтушенко, Вознесенский, Кушнер кажутся мне даже более новыми (т.е. незнакомыми), чем Борис Херсонский, Всеволод Емелин, Андрей Родионов или Наталия Азарова, которых я и читала, и вживую видела. Последнее «открытие»: Сергей Стратановский. И Евгений Мякишев. Так что — в обозримом прошлом открыла для себя и открываю своим коллегам, что есть цветущая русская современная поэзия.
        2. Самой важной и увлекательной темой было и остаётся, как и лет пять назад, исследование творчества Тимура Кибирова, которое освещает множество проблем русского общества и культуры последних 25 лет в интересной художественной форме, чем я, как типичный заграничный читатель, особенно интересуюсь. Будучи дитём постмодернистского века, я с удовольствием и скрупулёзно иду по следу кибировских цитат и аллюзий, прочитав из-за них больше русской литературы, чем за всё время обучения в университете. В этом смысле — Кибиров один из моих учителей.
        Но, кажется, сейчас пришло время исследовать и других. Первая скромная попытка расширить диапазон — маленькая статья для маленького сборника о фашистских мотивах в поэзии Алины Витухновской и Всеволода Емелина. Да, и здесь меня привлекла «общественная тема», связанные с немецкими мотивами эпатажные жесты, ну и хотелось чуть-чуть пошокировать провинциальную публику...
        Наверное, в будущем буду поменьше выбирать поэтов, исходя из личных пристрастий, а направлю исследования на тех авторов, которые занимают важные или необычные места в поэтическом пространстве. Первым шагом станет исследование структур этого же пространства, которое по Бурдье можно рассматривать как «поле поэзии». Кто решает о том, кто является важным поэтом? Как выглядят ранговые списки этих авторитетов? Почему именно те, а не другие поэты «нравятся», т.е. соответствуют этому издательству/журналу/критику? Очень интересным в данный момент представляется мне исследование картин современной поэзии в учебниках по литературе, университетских программах или критерии выбора в разных антологиях. Особенно интересна в этом плане антология «Русская поэзия. XXI век» (М.: Вече, 2010), где художественный вкус очевидно связан с политическими взглядами.
        Параллельно с этими исследованиями «поля» хочется заниматься творчеством самых разных «важных» поэтов, которые в данный момент часто не соответствуют моему личному вкусу: Кушнером, Лиснянской, Приговым, Ждановым, Гандлевским, Цветковым, Херсонским, Бирюковым, Кацюбой, Родионовым, Сваровским...
        Ещё одна существенная задача, которую предстоит выполнить в будущем, — изучить связи исследуемых современных поэтов с их предшественниками: какие именно авторы 50-90-ых гг. сильнее всех повлияли на актуальных поэтов. В центре моих будущих исследований мне видятся такие «систематические темы» и авторы-примеры, которые освещают отдельные моменты целого. Интересны были бы и исследования поэзии филологов, связь теоретических исследований с поэтической практикой (напр. у Льва Лосева, Юрия Орлицкого, Наталии Азаровой...). С другой стороны, всё-таки есть поэты, которые будут попадать в моё поле исследования из-за чисто личных симпатий, такие как Сергей Стратановский или Сергей Завьялов...
        3. Мне кажется, условия существования поэзии в России и Германии очень похожи. Кроме узкого круга самих поэтов и профессиональных читателей, сегодня читателей и почитателей актуальной поэзии нет. Я сама почти не знакома с немецкой поэзией и с поэтической жизнью Германии. Похоже, мой интерес к русской поэзии коренится в потребности узнать, что это такое — поэзия? Как надо её читать? Как можно её исследовать?
        Может быть, русский контекст наводит иностранного филолога на мысль, что всё-таки маргинальное существование поэзии разумеется не само собой, что были времена, когда всё было иначе... Может быть, сами участники должны более стараться вновь завоевать свою аудиторию, и в школах и университетах мы должны лучше преподавать, как правильно читать стихи.
        Поучиться друг у друга поэты могут в том, что есть множество способов писать и что все они имеют право на существование. Так как многие русские поэты смотрят на Запад (прежде всего, на англо-американских и французских авторов), мне кажется, что у них нет особенно интересных для заграничных коллег новых формальных «открытий». Может быть, действительно самое интересное, что есть у русской поэзии, — это продолжение футуристических экспериментов, которые «у нас», кажется, уже пропали из поля зрения, но, может быть, стоит снова за них взяться. (Или вот на уровне содержания — очень сильное присутствие общественно-политических тем.)


Виллем Вестстейн

        1. Самое значительное в сегодняшней русской поэзии, на мой взгляд, — окончательное завершение третьего (после Золотого и Серебряного веков) великого периода русской поэзии. Знаком этого конца является смерть целого ряда важных представителей этого периода. После Бродского — несомненно «кульминационный пункт» третьего периода (1960-2000; Бронзовый век?) — умершего в 1996, более недавно умерли Елена Шварц, Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир, Дмитрий Александрович Пригов, Геннадий Айги, Андрей Вознесенский, Лев Лосев, Алексей Парщиков. Ещё живущие представители этого особого богатого периода — Евтушенко, Ахмадулина, Чухонцев, Кушнер, Рейн, Соснора, Горбаневская, Коржавин, Лиснянская, Никонова, Сигей, Кибиров, Кедров, Кублановский, Гандлевский, Кекова, Кенжеев и другие — уже опубликовали (иногда давно) свои лучшие вещи.
        Но поэзия, конечно, продолжается. Из нового поколения (нулевые годы) самые интересные для меня Мария Степанова, Елена Фанайлова, Дмитрий Воденников, Андрей Родионов, Шиш Брянский, Анна Русс. Больше всего мне нравится Мария Степанова — действительно очень хороший поэт, на уровне лучших из «третьего периода». Какие тенденции в сегодняшней русской поэзии? Важных «групп» я не вижу; многое, кажется, зависит от чтения, декламации, перформанса (Родионов, Русс).
        2. Самая увлекательная работа, связанная с современной русской поэзией, — читать, читать и ещё читать и иногда переводить. Читать по меньшей мере (внимательно) 10 страниц в день, переводить, конечно, меньше (пока перевёл стихотворения Айги, Кибирова, Пригова, Кедрова, Шварц, Седаковой, Кековой, Лиснянской, Сосноры, Парщикова, Павловой — будут, надеюсь, и другие переводы).
        3. Наша — нидерландская — современная поэзия (как вообще западная поэзия) нерифмованная; в ней явная установка на значение. Это значит, что звук играет не такую важную роль. Рифма не является обязательным свойством стихотворения, но всё-таки часто даёт что-то добавочное, дополнительное, «поэтическое» (магия повторения звука, неожиданные отношения между словами, семантически совсем не связанными).
        В России издаётся много поэтических книг (больше всего неизвестных «поэтов») на счёт самого автора (своего рода самиздат). Этого у нас не бывает, и это, может быть, знак того, что в России поэзия вообще пользуется большим уважением, чем у нас.
        Поучиться друг у друга? Не надо. Пусть поэты пишут хорошо, интересно, а лучше всего — гениально.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Киев

Кафептах
ул. Васильковская, д.1, 3-й этаж, в помещении Арт-пространства «Пливка»

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service