Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Метафизика пыльных дней. Стихи
Поэты Самары
Одно стихотворение Рене Шара
Поэты Донецка


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2010, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Объяснение в любви
Олегу Юрьеву

Василий Бородин
Если не говорить о первом потрясении от стихов Олега Юрьева... Можно немного рассказать и о первом потрясении, случившемся пять или шесть лет назад: на меня поглядели стихи, ни на что известное мне тогда не похожие (хотя, благодаря "Вавилону", знал ленинградские стихи 1970-80-х годов хорошо), — стихи особой природы, особой подлинности: музыка или вечное путешествие, часто стремительно-неподвижное, — слова для которых мог найти только особенный человек. Не "представитель поколения", потерянно принимающий "соглашения", — которые у каждого поколения свои, всегда чуть абсурдные, чем-нибудь да унизительные. Не "аутсайдер", чья потерянность тотальна, а обретения из-за этого пронзительны и вызывают простую любовь — не ту, что бывает к непознанно-сильному и высокому. Не отстранённый зритель стоящей за всем гармонии, отшучивающийся от частностей вроде собственной боли и готовый в любую секунду показать смерти, врагам, друзьям, вечности — честно пустые руки. Стихи Олега Юрьева приведены в мир человеком прежде всего убеждённым. Обладающим невероятным даром слышать и различать, быть верным своей корневой системе / мелодии / траектории облака — как единственной правде и высоте.

(О муза, надевай же бранное убранство! —
Чужие голоса на кладбище твоём.
Нам нужно, чтобы жить, такое постоянство,
Как никому ещё, чтоб просто жить вдвоём)

Это верность героя и воина; то есть вот что меня потрясло, с чего всё началось: стихи выглядели великанами; было трудно читать больше трёх стихотворений в день, потому что стихи сами делались днями — вроде бы и моими, но как никогда огромными, стягивающими к себе всю жизнь с её прошлым и будущим, тревогами и покоем.

Всех... всех ка́тящих бездонную ладью
Всей... всей тьмою на неимоверных вёслах...

И бронзовые горны улю-лю
Кричат из облаков молниеносных.

Книга Олега Юрьева "Стихи и хоры" стала моими глазами — после того, как "увидела" меня и протянула руку. Почти всё, что я сам писал в конце 2000-х, — расшалившиеся отголоски разных стихов: стихов О. Ю. — безусловно и, может быть, в первую очередь.

Есть (на свете) стихи-пешеходы — счастливо, глядя на листья под ногами, идущие по земле; стихи-птички летят высоко, но играя — или "по своим делам", не до конца понятным. Те и другие дарят всё, что имеют, и, не замечая того, пробуждают слепую любовь. Их страшно ранить. И они не зовут работать. А стихи-великаны идут по земле головой в облаках, и облака делаются видны с земли: вдруг делается очевидно, что само небо поэзии не падает, держится — вот сегодня — благодаря им. "Небо поэзии делает видимым просто-небо: поэзия необходима; я не могу уклониться", — молчит великан. И зовёт за собой:

Над светлым зрачком пешехода,
Над сором калошных замочков,
Над зябнущим сердцем завода,
Над хором древесных сыночков,

Чьё время, что пело громоздко,
Толпою туда полетело,
Откуда, с льдяного подмостка,
Спешит голубиное тело,

Спешит голубиное тело.

Спешит голубиное тело.

...если не о первом потрясении, а о теперешнем моём неблагодарном взгляде на стихи, которым всем обязан, получится уже сказанное. Невесомая лёгкость, сияние звука поддерживается гулом словесных шагов; иногда кажется, что "простор" задаётся "нажимом", отчасти давящим и на читателя, — но густота аллитераций всегда означает сверх-скорость и сверх-охват; в случае стихов Олега Юрьева густота есть прозрачность: это вернейший признак живого.

Луны кусок в её пятне
Стоит над чащей неосиянной,
И верхний ветер в стороне
Навис звучащий, но безуханный.

Переполненность этими стихами, усталость от них — возможна и похожа больше всего на усталость от человека, за мыслями которого не поспеваешь, на интонации которого обижаешься как на правду о собственной не-верности главному. Такая обида, если вдруг возникает, — спасительна. Я пишу стихи — зная, что есть Олег Юрьев. Ищу чуда, похожего на падающий с неба луч, по которому вдруг вьётся вьюнок с земли: луч сдвигается; вьюнок падает; небо держится на плечах великана, стоящего на земле: у вьюнка есть надежда на луч и на руку огромного друга.

Я ль не летел в солёной колыбельке
От бережка до бережка земли,
А голос, расширяющийся в Бельте,
Звукоубивство чествовал вдали —

И вот я здесь: камы́шевые дула
И мышцы волн воюют, и в бою
Нет звука всё. Одно зиянье гула
Пустой волной качает жизнь мою.

Кроме роста, у всяких стихов есть походка, кроме походки — строй, громкость, окрашенность тишины, преображённой последним гаснущим словом: всё это делает стихотворение или сумму стихотворений чем-то «спасительным», или «захватывающим», строящимся или падающим на глазах, «парадоксально единым» etc. еtc. Моя собственная, всегда граничившая с маловерием, интуиция видит «честными» и «современными» стихи, которые как танец на расползающихся облаках-льдинах: максимально возможное достоинство, максимально искренняя улыбка при полной неизвестности впереди — и, в финале стихотворения, незаслуженные, чудесные спасение и покой. Это явный предел моих средств и стремлений: поймать частно-«правильное» событие в явно «неправильные» стихи, — а у Олега Юрьева стихи «правильные». В самом высоком, предельном, смысле. Время не властно над ними, потому что они изначально стоят на своём, их походка — не танец, а ход с миром на плечах — обгоняющий  время (или, точнее, видящий время со стороны):

В рай впускают только тех
И лишь тех, кто не мы,
Лишь светящихся в воде и над ней.
Только тех, кто обещал
Без начал и канвы
Лечь за светлою иглою
Окончанья дней.

 Не спасаемое танцует среди меняющегося и неизбежно отчасти гибнущего, а — незыблемое идёт в спасаемом и спасённом, в конечном счёте. Вера, сила; сила явно врождённой веры.

Я выйду поздно
Сквозь море красное в сад. —
Легко и грозно
Колёса его колесят.
Следы глотая,
В шаре сомкнётся клеть.
Всё остаётся; не облетая,
Не облететь.

Олег Юрьев пишет стихи больше тридцати лет, и сердцевина, природа его стихов неизменна. Стихотворения в его книгах, строфы в стихотворениях, слова в строчках составляют единство особого рода, неповторимое и живое за счёт микроконфликтов, в которые вступают слои интонации, ритма, «памяти» самих слов. «На чьей стороне» в этих микроконфликтах автор и его правда — всегда изначально ясно. Это — свойство высокой поэзии, «не ищущей своего» и неотделимой от правды. Поэзии, не фиксирующей становление, а работающей с данным — видимым поэту, наделённому даром поэта видеть незримую, расставляющую всё по местам красоту.  Если в словах — досада и отвращение, то только обращённые к чему-то, что красоте угрожает, — и красота звучит благодарно и широко в самом ходе слов.

И глазницами, полными глума,
Он за солнцем следит стороной,
Слыша никнущий шёпот из трюма,
Слыша медленный скрежет цепной.

Крикнет птица: уходим, уходим...
Ветер мачтой чуть скрипнет златой...
...Что ж искорчился кормчий Господен
Под раздвоенной мёртвой пятой?

Среди стихов Олега Юрьева, начиная с самых ранних, есть поражающие «лёгкостью среди лёгкости» — летучей и безмятежной, при этом зоркой и, кажется, рождённой из преодоления большего, чем обычно, отчаяния. В них больший, чем всегда, свет виден сквозь большее, чем всегда, всё, и очевидно, что чудо (чудо из чудес, потому что и остальные стихи — чудо) в них не связано с авторским подвигом, являет себя целиком само, и на месте масштаба и мощи в стихах — безразмерный, всепобеждающий свет.

Я не вечен и не ранен,
И не чувствовать могу
Сна огня, стеченья пламен
В недоношенном снегу.

Я жемчужно-ветхим утром
Выхожу на Божий свет...
Здравствуй, жизнь в солнце утлом,
Здравствуй, солнце чёрных лет.

Во всех новых стихах Олега Юрьева видны это воцарение света, нераздельность незримой и зримой красоты; в них гораздо больше, чем раньше, игры, ликующих рифм.

пробуждаются бойцы
чешут клювами о бурки
воронёные щипцы
извлекают из кобурки

 В этих стихах — новая, лёгкая свежесть, какое-то встающее перед глазами при словах «Олег Юрьев» живописное «золото», пришедшее на смену прежнему «серебру», — и свобода уже окончательная, как обретённое счастье.
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Герои публикации:

Персоналии:

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Борей
Литейный пр., д.58

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2016 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service