Воздух, 2009, №3-4

Дышать
Стихи

Школа червяков

Юрий Цаплин

                                             «И эта детская площадка
                                             тебя, поди, переживёт —
                                             ну, бегай, прыгай».

                                             Как сорняк,
                                             сухим стволом перестоявший зиму,
                                             осень ли, весну,

                                             стоит старик в такой же пыльной шубе,
                                             и тросточка его живая
                                             стучит во тьму советского асфальта.


Старик:

    «Забыть значит начать быть», — писал Михаил.
    «Память это всего лишь душа», — говорил Андрей.
    Есть вещи повыше души, но пойди поищи,
    или подольше: планеты, собаки, хвощи.

    Или покруче: культура и цивилиза...
    что в ней ни тронешь, всё тут же на помощь сполза...
    Бог есть любовь. Чем питается чёрт — непонятно:
    очень худой и про деньги поёт неприятно.

    Долговечны развалины памяти, камни душевны.
    Голоса неслиянны, молчаний слова совершенны:
    сократи, что имел, вполовину, на четверть, на треть —
    кто себя пережил, разве лучше бы мог умереть?


Детский хор, молча:

    Вот рапира, вот лыжная палка,
    вот тапир, вот охотник, двустволка —
    никого в этом мире не жалко
    кроме самого серого волка.
    Важно то, что он серый. Он самый!
    Дай дневник, возвращаешься с мамой.


Старик Юрий Владимирович:

    Вот усик лета будто виноградный.
    Как узок лист его, пока он молод!
    Не лист, а почка. Не слова, а всхлипы,
    вернее, всхряпы.

    Песочек тела тут же беловатый,
    репях, собачий хвост, сырок творожный,
    сближений волапюк далековатый,
    тропинок эсперанто осторожный.

    Дворец кроватей и перегородок,
    где палец твой морщинист, как окурок;
    протуберанцы медленных растений,
    обид и счастьев школьные портфели.

    Окружности костра или плевка.
    Две линии, жука и червяка.


Хор, отогреваясь:

    Не жалей, не зевай. Поминутно
    смерть и свет для тебя происходят.
    Беспредметный урок потому что.
    Есть у чашки поверхность с исподу,
    а посмотришь вот так — глубока.
    Прекращаем валять дурака.


Старик Юрий Владимирович, босой:

    И юношей умы во тьме,
    где звёзды смерти светят вам
    (я тоже юношей бывал,
    но это быстро забывал),
    и женщины кальмар тугой
    с холодноротою ногой —
    хранятся, вечные, при мне
    другим на зависть головам,
    и в хорде сладкий холодок.
    Но входит кто-нибудь другой

    и говорит: «Спасибо, сня...», —
    нас, кто там был, не съев ни зги,
    но как бы взяв и прекратив,
    накрылась премия в квартал.
    Тю-тю двуногие глаза.
    Все чертежи смывает дождь.
    Теперь вокруг одни круги,
    а дальше больше ни аза.
    Где тайн был шкаф, там всё фигня,
    как жизнь, в которой нет меня.

    А я сомнителен себе,
    хоть и со-мнителен тебе —
    и это при живом-то «всё»,
    которое почти вполне.
    Собаки лают в унисон,
    как пел Денисов-Эдисон,
    а эта девочка ещё —
    уже старушка в пермане...
    Её в пергаменте рука
    страшна, как сбои в ДНК.

    Здоров ли чей здоровый сон?
    Хранятся вечные слова
    «пельмень», «сосиска» и «ать-два»,
    собака, кошка, партактив.
    Судьбы пятнистая нога
    ползёт в тумане четверга,
    и что-то нежно говорит
    её дружок полиартрит;
    консервы воют в унисон,
    стучит свиной презерватив.

    Маяк карманного огня
    всё ярче, словно неродной.
    Храпит пробитый эполет,
    десяток новых разменяв.
    «Переучёт и перегной,
    полёт, мелеет и омлет,
    Нева-Венеция весной...»
    Пошевели теперь сама:
    по истеченьи жёстких лет
    приходит мягкая зима.


Хор, с потусторонне патриотическим душком:

    Что с печалью глядишь, поколенье?
    Ляг, Алёнушка, как на войне.
    Отвратительны наши стремленья,
    только лень неприлична вдвойне.
    Шкура в дырочках, день догорел,
    за попытку стреляться — расстрел.


Сосед дядя Юрик, накачивая гитару:

    Быть, чтобы казаться.
    Думать, чтобы забыть.

    Не обижаться.
    На тёплое дуть, в ладоши не бить.

    Медленно плыть по стечению обстоятельств,
    не отражаться ни в чём.
    Гладкой воды изнутри не касаться,
    топориком, кирпичом.

    Я утюжок, и ты утюжок.
    Город Чугуев, чёрный флажок.
    Тонкая нота дня
    над темнотой, звеня.


Хор, почтительно:

    Царь-царевич удилище правит,
    колокольчик на небе звенит:
    «Раздавайтесь, деревья и травы!» —
    запускает собачку в зенит.
    Шапка красная, вопли, штыки,
    пытки, прятки, лопаты, крючки.


Ю. В. (((((((в, плательщик по общей ставке:

    Я мелкий мылкий идиот,
    разумный человек.
    Работаю на депозит,
    потом гляжу сблизи —
    не так уж мал, не столь уж мыт,
    не больно-то умён.
    С тобой и рядом не сидит
    такой, как я. Но вот

    весёлый крепкий ангелок
    ду-душу поволок.
    Не попадает зуб на зуб?
    Раздуем уголёк.
    Не запретите вы мне, черти,
    мечтать о жизни после смерти.
    Я — граб! Я — краб! Я чебурек!
    А это кто выходит вон?


Хор, голодая:

    Аккуратен, как ангелы мщенья,
    кто камыш истребляет в пруду
    на рассвете большого ученья
    в девятнадцатом дважды году?
    В поле девушка, в ней результат,
    и пора помолиться назад —


Сервант в костюме жены или сестры:

    Красные рыбы и зелёные горошки,
    белые небосводы тарелок.
    Ложечки, ляжки, желудки, подвздошья,
    изображенья грибов и белок —

    мир невелик? Но возьми большую
    с супом или борщом.
    Хлеб одесную, а соль ошую —
    знаешь, всё это о чём?

    Из перебранок и перестрелок
    слышишь ножей и вилок
    стук? Белые горизонты тарелок,
    ноги пустых бутылок.


Хор, приподымаясь на всех:

    Лапы. Гвоздь. Два кольца, три дорожки.
    Колосок — голосок молока.
    Кровь на травке ребёнка немножко,
    ненадёжное слово «пока».
    Вот звезда, вот корона, вот мяч.
    Солнце воздуха, мухи удач.


Лётчик-ополченец Св. Георгия, во тьме:

    Что далеко — в сумерках будет ближе.
    Что хорошо — завтра не будет лучше.
    Выйди во двор весь в разметке чужих созвездий:
    как по странице бегают твёрдые мягкие знаки яти и фиты,
    видимые с той стороны, и не выглядывают обратно.
    Ночь полна, как колодец в правильном тёмном месте,
    и риторики костёр шипит до рассвета
    с той стороны, но не просится к нам на эту.

    Что далеко — к полночи станет выше.
    Что хорошо — не исчезнет, а превратится
    в утренний холод. Впустишь чужую свою собаку,
    встанешь на крыше, потянешься — археоптериксов стая,
    каменным расправляясь будущим отпечатком,
    и полетишь навстречу точке, передавая приветы,
    всё, что возьмут, позволяя кляксам и опечаткам.


Хор, стремительно охлаждаясь:

    Обезьяны лукавства и мощи,
    человечности мерные рты,
    это вилка и нож, если проще,
    а трилистник прожуйте, скоты.
    Патрик, пряник, ондатра, причал,
    Заратустра, ошеек, печаль.


Пораженец Ц., в долгий ящик:

    Свободней птицы только овощ,
    вот он по веточке ползёт.
    Она летит, и бог ей в помощь,
    хоть птичник, хоть овощевод.

    Теперь одна у нас дорога:
    по мановению ножа
    мы начинаем славить Бога,
    неутешительно визжа.

    Полна природа кратких знаний,
    но вот порог, но вот порог —
    предел мечты и начинаний,
    простой, как валенок, итог:

    бульон, компот, собака, сила,
    картонка, яблоко, могила.


Старик и мойры (пускает слюни, ткут):

    Стыдно время тёплое терять,
    но стыдней об этом повторять —
    повторяя, вновь теряешь время.
    (Глупо же об этом говорить.)
    Как овца тыняешься, небрит.

    Думаешь, мол, бремя — это рама?
    Рана — ты, и сквозь тебя — течёт
    (будто все — ничто, и нас нет дома).
    Идиот даёт себе отчёт,
    умный перешлёт его другому.

    Что важней, корова или стог?
    Запад утром смотрит на восток,
    а восток на запад. Вечереет,
    и руки горячая рука
    как реки прохладная река

    (это кто киркой, как криком, бреет?
    выторг — окончательный восторг)
    из груди, но лето не умеет
    задушить зимы острожный стон:
    потемней, печальней, поскорее...

    Им кружить, как бабочке в колодце
    (ловля неболикая внахлёст),
    косточками умысла колоться,
    доставать до самых влажных звёзд.
    Что растает, то и остаётся.

 

Эпилог. ВЗРЫВ СВЕРХНОВОЙ В ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОЙ КВАРТИРЕ

    Помнишь, Паша, тот вечер, когда я вешала в коридоре лампу?
    Да, Саша, я — твоя душа.
    Времени, чтобы жить, как всегда было мало.
    Лампа была беззастенчиво хороша.

    И когда мы с тобой стояли на табуретке,
    когда в дверь непонятно глядела наша жена:
    как Лисичка в Кораллах или крыса сквозь ветки, —
    я была для тебя, вот скажи, хоть на миг неважна?

    Да какое там миг! И когда засияло, как Бог,
    ваше Солнце, и все побежали, кто мог,
    прочь из этого коридора,
    я подумала: «Всякий пересекаемый нами порог —
    не прекращение Разговора,

    а его продолжение». Или наоборот?
    (А жена уже забегала за поворот.)
 
    По делам. Поделом. Я тогда потерялась на миг:
    без меня как-нибудь догоняй свою нимфу-пастушку, —
    всё равно всё построено здесь из неправильных книг.
    И пора на просушку.


Хор:

    Свет Свет Свет Свет
    нет нет нет нет
    Свят Свет Свят Свет
    Свет
    свет
    свет
    свет
    и т. д.







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service