Воздух, 2009, №3-4

Дышать
Стихи

Атональный плач над гробом века

Татьяна Щербина

2009-й

Пока доллар не грянет,
евро не перекрестится,
сорван вентиль в Иране,
северокорейская околесица
переносится как свинячий грипп,
небесные колесницы RIP.
Слишком часто: «покойся с миром» —
стали мой вздох и всхлип.
Ирак оголился. Знаем, что он не дама,
но панцирь прилипший
как платье сорвал Обама.
В чёрном теле с прорезями для глаз
держат женщин — Майкл Джексон
принял ислам как раз,
умер отбеленным и искромсанным.
В нулевых — удалённые даты,
искромётными были восьмидесятые,
теперь Мэдоффу-моське-мошеннику
полтораста лет жизни назначил суд,
дав по ошейнику.
А исламские провода ползут,
подключаясь к приборам.
Мир не знает, в котором
вместо сердца — жуть,
мегагерц стучит мегабайт в секунду,
не даёт уснуть.


анатомическое

Русские анатомически отличаются
от других народов.
Вместо сердца негодовательная железа
качает кровь из оббитых колен
в возмущённый разум.
Вместо мозгов — декодер:
важная информация шифруется как пурга,
он её считывает разом,
ему что правда, что ложь,
но за конспирологическую железу не трожь:
выделяет секрет, отпугивающий врага,
перегар, сиречь железы внутренней секреции
преобразуют спирт в желчь, желчь в речь,
её коротит железа
предстательная перед священным.
Почему железа? Мы железные потому что,
но у нас есть органы, просто органы,
не ваше дело, чем они занимаются.


атональный плач над гробом века

Век двадцатый, первый без молитв,
сам-творец и сам собой разобран,
атомы пластмассовы, no problem,
это лего, а не монолит.

Суть в конструкции — во рву некошеном
всё лежит и смотрит как живая,
на экране, записью скрывая
трын-траву от пристального коршуна.

И тогда кирдык спешит на помощь,
чтоб на дыбе не держали в коме —
выполовшую себя из комьев
глины — душу, но она не овощ

и не век, в его рубцах и стразах
от ранений, вольных и невольных,
в клиниках пластических и в войнах,
но такая ж — в синяках и язвах,

и пока пыльцой с небес отмеренной —
глаз павлиний, махаон, капустница —
не присыплется, не зарубцуется, —
жить душе в родимом красном тереме.

Очень странный инструмент кирдык,
кажется похожим на косу
горизонта, солнце — на весу,
там орбита, мы живём впритык.


* * *

Такое впечатление про воздух,
весенний, с жёлтым бочком —
саднящее, будто он поцарапан,
как коленка в детстве,
целлулоидная плёнка с призраками.
Что-то недосовершилось,
молекулы бродят выжидающе,
пинают пивные банки,
толкают в метро,
сёстры злобность и тупость
набухают, не лопаясь.
Газированный воздух
щёлкает пузырьками
телефонных сот, глазков видеокамер,
бензоловых колец с отливом —
кристаллическую решётку перекосило,
и воздух заклинило,
хоть этого и не видно,
но как-то всё наперекосяк.


* * *

Воздуха нет — это моё дыхание,
заполоняющее собой
щели в городе: между домами,
шкафами, винтажными кренделями,
мистически размножающаяся материя —
из любого угла толпой
надвигаются книжки, кру́жки,
флэшки, наушники, друг на дружке,
окаменевшие горечи, остекленевший елей,
океаном надаренные ракушки.
Тараканы пропали — бессмертные вещи
опустились до мизерных их щелей
и повыдернули окаянных, как клещи.

У подножия океана
дыхание огибает редкую здесь предметность:
буйки, маяки, пляжный этнос —
модели людей, в них подышишь, рот в рот —
запульсирует альтер-эго,
и модель оживёт. Но недолго
быть им одушевлёнными мной — телега
или там пароход
их увозит на склад, туда им дорога,
где они хранятся. Дыханию одиноко,
затаилось, будто его не любят, — ветер,
воздух зашевелился и стал заметен.
Волны гарцуют, показывают крупы, зубы
оскалены — оседлать как виндсерф,
запихнуть океаний нерв
пенными языками обратно,
в плоский экран,
сжав дыхание до причастия,
удержать наводнение части
речи, сжимающейся в стихотворение.


О книгах

Книги — боги, как взрослые,
только обнимают целиком,
заглатывая внутрь, —
приёмные родители,
это они соблазнили меня
присоединиться к истории он-лайн.

История располагалась на далёком
необитаемом острове,
и вот ухти-тухти, и винни-пух,
и карлсон-вентилятор,
в синем небе звёзды блещут,
в синем море волны плещут,
бочка по морю плывёт,
а в ней политзэк Гвидон —
это моя популяция,
моя племенная наколка.

С каждой книжкой
экзотический остров
плодился и размножался.
По ступенькам букв,
на самокате слов,
со списком кораблей,
с песнями чаек,
под конвоем щучек,
по их велению,
по моему хотению
я добралась до суши,
где возмужавшие книги
стали прелюбодеями на ночь
и гаремом навсегда.

Как они превратились в беспризорных детей,
которые подлетают на улице
и просят милостыню?
Да это просто животные,
забираются в дом,
ложатся друг на друга штабелями,
каждый день приводят собратьев.
Убивать их как насекомых
пока не поднимается рука.


онтологическое

Бог дал моря, леса —
человек сделал корабль, лодку,
белые паруса.
Бог дал речку, берег,
первый дом сложил —
человек в пещере
свет зажёг, обжил:
разрисовал графитом
и кармином свод.
И кувшин с корытом,
и водопровод
изобрёл великий
Чел — всё по уму,
но на самом пике
угодил в тюрьму.
Он торчит в ловушке:
жить нельзя в собой
созданной игрушке,
нужен мир другой,
потому Бог создал
не себе, а нам
этот вот, подзвёздный.
Он следит, он там,
он ещё поможет,
но уже не так,
как когда дал дождик
ну и — свой контакт.







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service