* * *

В аптечке поля пусто. Прикасаясь
к замочку пальцем, чувствуешь: внутри
трава дрожит и прячется, как заяц,
в свои землянки, норки, пузыри.
Кого спугнёшь там — зайца или беса,
когда, на шаг опережая тьму,
несёшься из-под капельницы леса
наперерез неврозу своему?

Лыжники

Себя мы не чувствуем лишними,
пока ещё пару минут
заметно, как зычные лыжники
по зыбкой опушке бегут.
Склоняются, будто покаялись,
а дальше скользят налегке
сквозь этот погибельный кариес
на правом сугробном клыке.
Деревья гудят, как болельщики:
спортсмены в замшелую пасть
уходят по самые плечики,
и облаку негде упасть.

Лето

Кроме солнечного ветра, тебе подсолнух
ничего в своём динамике не оставил.
Да трещит кузнечик голенями в кальсонах,
как апостол Павел.

Кроме солнечного ветра и кроме шума,
ничего не прорывается сквозь динамик.
И поля тебя окутывают, как шуба
с орденами.

Наподобие поверженного атлета,
ты лежишь, в неутешительных мыслях роясь.
И кузнечики в тебя опускают лето,
как монету в прорезь.

* * *

Три времени: листьев, снега и невпопада.
Три волоса: серый, белый и золотой.
К четвёртому притрагиваться не надо.
Сказали — стой.
Ещё в неубитых мы числимся пехотинцах,
за нами холмы плечисты и лес рукаст.
И ясно горит в глазах, словарях и птицах —
любовный порох,
древесный уголь,
болотный газ.

* * *

Ветвящуюся плеть на краешек трубы
закинь и дотянись стручковыми устами.
Мы съели бы тебя, но ангелами бы,
наверное, не стали.
Поэтому играй. Я колышек вобью.
Карабкайся наверх по солнечным кувалдам.
По паспорту ты жил не ниже, чем в раю.
Я б тоже побывал там.
Я тоже прорасту сквозь влажную постель,
и выучу слова, и правила усвою.

Неси меня наверх, архангел Бондюэль,
держа над головою.

* * *

И ты входишь в тот фонд, как будто в железный лес,
где висят семена заглавий, уму темно в них,
так что, будучи пойманным, каждый бес
умоляет: не бросай меня в тот терновник;
так что каждый факир, на лоб натянув колпак,
уходя, говорит: это место свято.
И, вися на бумажных, длинных его шипах,
канарейкой щебечет лампа дневного света.