Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Кабы не холод. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2009, №3-4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Статьи
Письмо о глаголах
Аркадий Драгомощенко «Искусство войны»

Анатолий Барзах

        Да, ты (переадресация) права, это «молчаливое чтение» (которое вряд ли и существует вообще, раз молчит) обидно и почти оскорбительно. В том числе и для меня как потенциального читателя (тогда уж, чуть забегая вперёд, «зрителя» текста). Не соглашаться с молчанием — своего рода долг (кому?). Преодоление неизживаемой травмы. Читать (по крайней мере, для меня) можно только письмом. В ответ. На — встречу. Так что я «по определению» молчалив быть не могу — если действительно хочу нечто прочесть. Встретиться.
        Но тут ситуация даже серьёзнее: я подозреваю (ни в коем случае не навязывая своих «установок»), что тексты, подобные этим, не вполне и существуют вне «чтения-письма». Я не очень-то верю в возможность «простого» чтения этих текстов, точнее, в возможность их переживания как таковых. Это иная поэзия (безоценочно): если раньше я полагал, что «поэтический предмет», иное бытие, рождаемое поэзией, — это, в конечном счёте, переживание (пускай и с выносимым за скобки субъектом), то здесь это явно не так. Возможно, я потому и обращаюсь вновь к стихам Аркадия (не будучи, признаюсь, их «любителем»; вкусовые пристрастия слишком зависят от таких, скажем, «мелочей», как поэтический репертуар отца, читающего стихи малолетнему сыну на пляже в Одессе), потому — помимо, естественно, «соседства», — что чувствую здесь хотя бы возможность — хотя бы иллюзорную возможность — иной, «чужой», более «охлаждённой» поэзии, не имеющей непосредственного выхода/входа в «переживание» или, во всяком случае, существенно его редуцирующей.
        Более того (и обе эти тенденции взаимосвязаны): эта поэзия явно стремится выйти из-под опеки структуры как таковой: её структура, если всё же рискнуть говорить о ней, — это структура саморазрушения структуры. Что, повторю, мне не близко (особенно первое: с саморазрушением, как ты знаешь, у меня более сложные отношения) — но тем настоятельнее потребность проникнуть, проникнуться. Войти внутрь. (А значит, увы, пережить.) Помимо всего прочего — это вызов иного, желание (эрос) — и невозможность — стать иным. В сущности, та же неизживаемая травма.

        Я не стану опять писать развёрнутую статью с очередным «разбором» одного стихотворения. Коль скоро дело это представляется мне достаточно важным — а на кону (для меня) не больше и не меньше, чем существование (с предусмотрительным опусканием ответа на вопрос «чего?»), — я хотел сообщить предполагаемому «разбору» ту внутреннюю незавершённость, неокончательность, поливалентность, что является почти родовым признаком поэтического (знаменитые мандельштамовские «пучки смысла»).
        Претензия языка описания на метауровень, и так-то сомнительная, поскольку (по-моему) поэзии вообще нет без автореферентности, любая поэзия, в конечном счёте, — это поэзия о поэзии, — эта претензия в случае текста, подрывающего переживание и его структурные эквиваленты (каковой текст, я полагаю, перед нами), становится грубо неадекватной. Если раньше, уже сомневаясь в продуктивности любого «мета-», я пытался «ввести переживание в ткань анализа», «воспроизвести в анализе структуру анализируемого» (и тем самым, по меньшей мере, аппроприировать поэтическую автореферентность: настоящий анализ поэтического — это, в конечном счёте, анализ этого анализа), то здесь эти установки почти обессмысливаются: когда переживание поставлено под вопрос, а структура стремится к саморазрушению. В этих условиях приостановка развёртывания, удерживание не выявляемых до конца возможностей, речь, не вполне сама себя понимающая и противоречащая сама себе, — то есть, фактически, саморазрушение анализа, — имеет хотя бы шанс на «солидарность» с «анализируемым» текстом. Что с неизбежностью, как сказано, означает фиаско: анализ не имеет на это права. Разве что его неустранимое внутреннее несогласие с самим собой, со своей «леностью», его постоянное нарушение собственной добровольной аскезы может дать хотя бы иллюзию «оправдания».
        Нет, «тезисы» мои могут быть при некотором усердии «распространены», суждения — более основательно фундированы, и т. п. — но при этом после «разбора» возникнет, будет «собран» некий новый объект: такова судьба любого добросовестного анализа, прочерчивающего в лесу возможностей строго ограниченное число дозволенных тропинок. В данном случае — вдвойне. (Не таковы ли были и прежние мои опыты?) Быть «недобросовестным», увы, проще. Эта «моральная» коллизия весьма меня смущала, и я противился самонавязываемому императиву недодумывать, недоформулировать. Тем более, что количество так или иначе недодуманных «анализов» неизмеримо превышает количество настоящих «работ»: и оказываться в той компании мне как-то неуютно. Это-то и даёт искомое «моральное» оправдание: подобная «политика» противна моему складу, равнозначна признанию поражения — стало быть, не столь уж и «проста» для меня, рискованна куда в большей степени, нежели естественное следование «принципам». Кроме того, и по существу — ведь поражение здесь изначально неизбежно: иное не станет своим — а в отношении этого, слишком чужого текста, тем более. Не честнее ли сразу это признать и сделать признание это, поражение «формообразующим»?

        Как бы то ни было, я всё равно буду считать предлагаемую «непродуманность» недопустимой ошибкой, хотя, не исключаю, и «честной» ошибкой, — и именно потому и сохраняю её, — не из-за честности, нет, из-за ошибочности, из-за неудачи — по мере, конечно, возможности, — потому что, честно говоря, удержать чаемую невнятность в полной мере заведомо не получится. (Дополнительной компенсацией — пускай и с изрядной долей самообмана — служит для меня вот эта самая, вполне, в общем, «связная» и по объёму превосходящая собственно «разбор» автореферентная преамбула.)

        Аркадий Драгомощенко
        Искусство войны *

        Всегда видеть эти холмы, всегда — реки.
        Я также видел муравьёв и самого себя,
        Который видит это, когда пишу о зрении и холмах.
        Но когда и где увидать? Скорость света стоит
        Камнем с надписью в воздухе. И предплечья,
        Глаза медлят, горло терпнет, как съесть много мяты.
        И пыли не коснёшься концами пальцев, как всё будет.

        Первый глагол (второе слово стихотворения) — «видеть» (инфинитивная поэтика, см. Жолковский: неполная определённость смысловой модальности, её ветвление: размытая длительность, императивность (оттенок будущего?), настоящее «всегдашнее» (уточнить лингвистический термин) — тут это ещё и педалировано «всегда видеть»). Следующий глагол: «видел» — мгновенный сдвиг модальности на однократность и пассивность (и локализация в прошедшем, слегка фальсифицированная повторностью «также») — но ещё чуть дальше уже как будто настоящее (любопытная траектория: «будущее», прошедшее, «настоящее», отметить) — «видит», «когда пишу»: автореферентность — но это не-настоящее, несуществующее время, время «писания» текста, которое якобы восстанавливается в качестве «сейчас» при каждом прочтении, т. е. и не время вовсе.
        И сразу же вслед: «Но когда и где увидать?» — под вопрос (уже буквально) ставится именно время (равно как и пространство, т. к. одновременно даны «холмы», «муравьи» и self — нефиксируемый масштаб: распределённая точка зрения) — визуальность как мера — нет, не мера, как некая сердцевина времени, или его подрыв — визуальность, как подвергание времени вопрошанию (Лессинг?). С пространством то же самое, но это почти тривиально, хотя и необходимо. Ключ (?) — глагольная форма «увида́ть». Не — «увиде́ ть». Смысловой (?) сдвиг, провоцируемый единственной буквой суффикса. «Увидеть» — совершенное, совершённое, опространствленное, фиксированное; это съёживание времени, момент, у которого есть «до» и есть «после». Разинутое зияние «а», деградирующее свершение совершенного. Вместо узкого, режущего, отрезающего «е». Вместо совершенности — остановка, пропадание, воронка отверстого рта (а не глаза, о котором): «Свет стоит» (Мандельштам) — здесь «скорость света стоит»: усиление подчёркивания аннигиляции, зияния времени (саморазрушения в глагольных формах), абсолютная нефизичность: свет-то ведь и превращает пространство во время (или наоборот? единица измерения пространства — световой год). Теория относительности в трёх словах: свет стоять не может. Скорость света безотносительна, всегда только 300.000 км в секунду. Не говоря уже о том, что скорость стоять не может — любая, не только скорость света: «бессмыслица», ещё один «камень» в здание разрушения. (О времени: сказать, как Аркадий относится к правке старых стихов.) «Камень света» — камень, что отвергли строители и что будет водружён «во главу угла», краеугольный, замковый — овеществлённое зрением (светом, тождественным зрению) время — и непроницаемость, т. е. непроглядность, твёрдость, твердыня — во главу угла иного, нового, внепространственного и вневременного (и нефизического — читай, не-действительного) бытия (что сказал бы на это Кант с его априорностями? почти что вещь-в-себе, без лишь сознанием порождаемых, по Канту, времени и пространства), бытия, к которому путь заказан, в которое путь заказан — так бы вот, примерно, и сказал (не забыть о «надписи в воздухе», письмо, о письме: «vietato attraversare», наверное, — на платформе, письмо вместо встречи).
        Камень, кстати, тоже Мандельштам: в той же саморазрушительной перспективе, поскольку «свинчивается» несовместимое: каменнословные «Стихи о неизвестном солдате» и «нежный» ещё «Камень» — время изъято, и они только так и могут совпасть, разрушая и «эволюцию» и «революцию», в экстрагированной развременёнными глаголами визуальности, которая вытеснена не только из времени и пространства, не только заштрихована шершавостью «камня света», но уходит из глаз в горло («горло терпнет»; не очень ловкий неологизм, между нами), в пальцы («коснёшься концами пальцев») — опять Мандельштам. («Концами пальцев» — ателесная нота, не «кончиками» ведь, телесность тоже под вопросом, это не совсем переживание тела — см. дальше о субъекте.) Визуальность уходит не на периферию только («пальцы», «предплечья»), но и внутрь тела, во вкус («мята») и осязание горла. (Ещё не забыть марризмы «Путешествия в Армению», «глухэ».)
        К «все-» и «вне-временности» — финальное, итожащее «всё будет». (О заглавии: polemos? ах, какой пассаж, Аркадий только что прислал ссылку: Сунь-цзы, «Искусство войны», глава VI — прямо эпиграф!)
        Ещё одно спряжение времени (обезвремливания) и визуальности: «глаза медлят» — глагол, кивающий на течение времени, но замедление здесь — субститут остановки. Остановки света: поэтому «глаза». И «не коснёшься» последней строки — своего рода возврат к инфинитивности: тоже форма, временна́я модальность которой подвешена, с присущей инфинитиву, а тут лишь намекаемой императивностью, то будущее, которого не будет, no future (почти эквивалентная трансформация: «не коснёшься» — *«не коснуться»: но как важно, что её нет). «Всё-время» («не-время») первого глагола, глагола зрения вернулось в себя, трансформировав зримость в слепоту: ещё безнадёжнее: слепой хоть коснуться «зрячими пальцами» может, а тут — «не». Причём смысл двух последних строк — иссякание времени, как бы: «не успеешь моргнуть — (язык требует глаз, текст даёт пальцы), — как наступит полнота времён, "всё будет", плерома» — очевидный подлог, ведь «пыль».
        И параллельное «распределение» субъекта (что связано с визуально-временным заморачиванием): неопределённое, «всехнее» «видеть», затем личное «я видел», вслед — отстранённое, «третьелицное» «который видит» (ещё хитрее: этот «он», это «третье лицо» не имеет истинно субъектной именительности — «видит»-то, «который»-то — это непроизносимый, аграмматичный «сам себя», «сам собой», «сам себ» ужасный), и, наконец, с интермедией настоящего, без тех «хитростей», но отстранённого в собственное тело, в «я», в первое лицо, лица третьего («глаза медлят», «горло терпнет» — учесть корявость последнего неологизма, к непроизносимости, потому и горло; а неплохо: третье лицо глаз), — наконец, мнимо второе (второе-первое) лицо разлагающей, почти по Расселу, автореферентности: «не коснёшься». Вот именно.

        ...Ты хорошо оговорилась давеча: «при чём тут стихи?» И хотя ты так, ясно, не думаешь (да и я, впрочем), сказано как нельзя кстати.

         

        * «Знамя», 2009, № 8.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Герои публикации:

Персоналии:

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Киев

Кафептах
ул. Васильковская, д.1, 3-й этаж, в помещении Арт-пространства «Пливка»

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service