Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2008, №4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Проза на грани стиха
Кусок орбиты
с 17 января (больше полугода)

Николай Байтов

(1)

        Во вторник второго августа назовём вещи своими именами. Нет смысла тебя грузить. Назовём их твоими именами. У тебя их много? По меньшей мере страница крупным шрифтом. Нравится «Вавила Текст» и «Валетка Вист». И ещё Витта Свекла́. Назови меня стрекоза. Этот шмель не летит, он исполняет «полёт шмеля». Разве ты читал Дионисия Ареопагита «О божественных именах»? Читал, но забыл. А может, и не читал. Важно то, что имя не называет сущность, а умалчивает о ней. Даже специально скрывает. Как-то так. Хоровод имён вокруг не называемого центра. Где твоя невеста, в чём она одета, как её зовут? Назови меня как-нибудь. Отпусти меня ко мне. Костик оставил Муре свою фамилию после развода. Она была Пшенишняк, а потом она была Журбицкая — по Костику. Она умрёт, как звук печальный. И действительно, так и случилось. А её дочка Ида стала Ирой во время немецкой оккупации. Училась в художественной школе, потом в институте. Тоже, наверное, умерла от туберкулёза, «непризнанная маэстро».
        Что бы она делала теперь на биеннале у Гельмана? Ты меня спрашиваешь? Спроси у Хейдиз, она уже много лет старается. До чего ж трудно художнику пробиться в наше время на какое-то заметное место. Она труднолюбивая, она пробьётся. Там опять все эти Каллимы, Синие Носы, Синие Супы — целая гирлянда. А ты чего, пишешь, что ли? Конечно, надо об этом писать. Это не хуже критических статей. А ещё лучше — придумать группу «Синие Трусы». Не морочь мне голову своими трусами.
        Чего там на улице, мороз сильный? Я из лесу вышел. Да? А мы собирались в лес идти. Потепление обещали к пятнице. Складываем рюкзак и уходим, как сказал когда-то Сухотин. Думать нечего. Уайтспирита полбутылки хватит на всю пиротехнику. «Мы были не группой, а, скорее, труппой», — так он сказал, из-за чего они и поссорились. Поездки за город. Там соберутся «Синие Трупы», «Синие Губы». Бодиарт. Губы ещё означают грибы в некоторых диалектах. А у меня какое-то недоверие к твоему деверю.
        Капусту в грибной суп? А я думал, ты спрашиваешь про лавровый лист. Доширак — кроме овощного: он отвратный вкус имеет. Какие шашлычки овощные были. Суперские. Теперь нигде не попробуешь такие печёные овощи. А пончики остынут, пока мы костёр разожжём — на таком-то морозе. Конечно, можно за курами, но неохота туда переться, к метро. Поеду до Пушкино, сгори это Фрязево. А там разница всего несколько минут. Там контра, что ли? — видишь: побежали. Мамонт — это не слон, а имя. Маменькин сынок. Порождение матери. Если похож на мать, называли Мамонт — только и всего. А почему слона назвали? Они в диковинку у нас. Назови хоть как-нибудь. Они понятны лишь сперва, потом значенья их туманны. Онт — это сущность, а не порождение. Порождение будет — ген. Генезис. Ох уж мне эти эллины, этот язык! Язык сломаешь. «Внимание: переезд». А нам-то что? Это фонограмма для машиниста. Она почему-то транслировалась на вагон. А дальше уже Заветы. Я всегда беру Микояновского комбината. От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича чтобы прожить. А паркинсонизм? Противно, но не так опасно.
        Если б мы курочку водрузили, она бы нам жирком накапала в костёр. Неужели восемь? А впрочем... Водичка с водочкой. А этот вкус должен изображать Старого Полковника? Да, немного терпкий. У тебя есть среди знакомых полковники? — Ты уже спрашивала об этом. Я не спросила, а напомнила. Не помню никого, кроме двоюродного деда, покойного. Он пишет книги более отчётливо, чем ты. Есть такой Женя. А ты ещё более? — Да, ещё более, и отчётливо, в том числе. А он если муж твоей любовницы, то почему книги тогда? Целые очень толстые книги. Что на это возразить? Если ты Коперник, то это ещё не значит, что ты хороший любовник. Женя Харитонов был отличный писатель. Нина Садур, потом Катя. Маковский вообще умер, пропал без вести. И могилы нет. Женя Иорданский ездил — не нашёл. Он — не этот. Короче, если тот Женя — муж твоей любовницы, то почему, почему? Мне с тобой об этом говорить не с кем. Так Пушкин сказал Дантесу. Лось либо бежит от тебя, либо он бежит на тебя. От Пушкино до Мытищ без остановок. В Лосиноостровской, поди, заперли калитку уже. Поедем до Северянина.

(2)

        Самое трудное для меня — это шея и ключицы. Грудино-ключично-сосцевидная мышца. Musculus sternocleidomastoideus. Это надо специально изучать, наблюдать. При разных поворотах головы они по-разному напрягаются. То выпирают, то нет. Надо внимательно смотреть всякие ракурсы. Ты любишь слова, я люблю изображения. Эти девчонки, они общезначимые. Ничего красивого Пентхауз не показал. Оставил его в Зверев-пункте, пусть сторожа смотрят. Мне назначает Мулен Руж по ночам рандеву. И я прошу вас, не стучите, я вам не открою. Запрокинул усы — и спишь. Ещё скрести руки на груди, как покойник. Дин-дон, дин-дон — три раза. А в восемь хорошо бы уже встать. Ещё скрести руками в бороде и просыпаться. И умоляю, не звоните, я шнур оборву.
        А родители тут ни при чём. Не их вина, что родился именно я. Мог родиться кто угодно. Мало ли людей рождается ежечасно. Ну и рождались бы и жили. А тут вдруг я. «Я, — он начал, — из бедной, но честной семьи». Нет, это не родители, это другое. Присутствие, а не жизнь. Не жилец, а пришлец.
        [Тушинский Икс — ни шут], ни вор. [Ни школьника кинь, Локшин!] У меня абонентов твоих имена. Живые журналы, живые картины — всё автоматизировано. Дескать, он прикажет ей: «помножь-ка мне 25 на 10 с одной сотою!» — и сидит потом, болтает ножками, сам сачкует, а она работает. Смотрит сны в ночном Интернете. Суч буизнес. А регионы реагируют. Такая вот (кукольная) петрушка.
        Более двухсот наименований. От называния сразу какая-то плёнка. Эффект «пластиковая упаковка». Блестящее, а может, и жирное. У тебя имён на целую страницу, хоть и крупным кеглем. Не имели имён ни Катя Якубени, ни Тамара Волобуева. Вон как графиня Носова по Фрязину идёт! Поеду в Пушкино, сгори это Фрязево. Я бывал в Апрелевке ещё несколько раз, но по другому делу. Даже не смотрел на правую сторону. Я знал, где её дом. «Эта Танюшка, она немного престарелая. Ну, ничего. Зато о-опытная!» Без горечи, но с язвой явной. Она труднолюбимая, она пробьётся. Что ж, появись, пожалуй, на биеннале, хотя б в тусовке. Да я сам не пойду. Я видела рекламку по телевизору, — такое фуфло. Всё то же самое: стёб — и стёб, и стёб, — и больше ничего.  Последняя открытка — детским почерком: «Дорогие Коля и Тамара! Поздравляю вас с Новым годом». С каким? С 80-м, видимо. Из открытки я адрес и узнал. Таковы страсти поворотного пункта. Да, большая часть улетучилась. Стоящее посреди кухни  ведро и высыпанный из него рядом на пол мусор символизировали поиск. Верней, анализ. Дневальный, почему мусор на плацу! Мальчик такой счастливый: он ковыряет в носу. Как сказал бы сейчас старина Балабон — говорю вам по первому разу. Мальчик такой серьёзный: он вынимает занозу. Внимательно выковыривает из пятки. Он — чемпион. Чем он не чемпион? Не надо толкать так бестолково. Там настоящая толпавская битва. Прошёл шестой уровень, потерял пароль. В кэше он вряд ли сохранился.
        Око как око. Тут как тут. Tet-a-tet. [Кэш как шэк]. Того и гляди: [зуб за збуз], а за глаз залг. Скоро, скоро всё это случится: и зубы, и глаз. Этой ночью от тебя полетят клочья. Клочья музыки показывают, что она была тонкой, изящной, экономной. Почти анонимной. Почти нет двойных нот у инструментов. Прозрачная фактура, лёгкий, часто невесомый штрих. Непонятно, почему Шостакович сжёг эту рукопись. Нет особых звуковых эффектов, хотя в расположении аккордов второй темы, с находящейся вверху виолончелью, есть своеобразный изыск. Ты имеешь в виду девятый квартет? Я забыла номер.
        Звон струны неизвестного инструмента. У него и названья нет. Только понятно, что струна. Не духовой. Звяк даже. Спросить у Серёжи. Да он довольно однообразен, сколько лет уже. Может, кому в новинку велеречивые позвонки. Нехорошие мальчишки на разбитом пианино. Пела, пела, а потом легла с Никольским. Капитанская дочка. Мы встретились в театре на Таганке. Должен был идти Марат-Сад. Но дальше подъезда наша встреча не описана. Большая часть улетучилась. Таковы страсти поворотного пункта.
        Небесный свет в неё проник. Золотой дождь. Она зачала? — я не помню. Ну, наверное. Иначе к чему всё. А потом Олимпия. Лимонов о ней хорошо написал в тюрьме. В тюрьме? Манэ тоже полезно было бы посидеть в тюрьме. Не типа Бренера, а типа Селина. Так многие считают. СчитаЛИ. А как бы она смотрелась у Гельмана на близлежащем биеннале! Типа Дубоссарского. Небесный свод в неё пролит. Ты так думаешь? Я всё время плачу. Уехал на дачу и плачу. Я не понимаю, что со мною. Хочешь обратно деньги — вот изволь получить с нуля.
        Они называют себя интеллектуалами. Осмоловский осмысляет мусульман. Назови меня как-нибудь. А того, дурень, не понимает, что след от него по мягкой тундре́ совсем лживый. Как от какого-нибудь Вилли Мельникова. Наклейка «sport» на лыжной палке должна, видимо, означать, что лыжи принадлежат спорту как категории. Но остаётся загадкой — зачем это обозначать и для кого? — Для поддержания привычки, чтобы категория не распалась. Но кому это нужно, кого это заботит? Распалась бы — и чёрт бы с ней! Или это есть такие категории, которые кому-то нужно искусственно поддерживать зачем-то? Вот и загадка, повторяю: кому и зачем?
        Мост, состоящий из общих мест. Эта излучина картографами ещё не изучена. Плывём по абрису. Здесь также водится заяц, сиречь тушкан. Надо же, какие заядлые. В такой мороз играют в шахматы. Две-три пары самых заядлых. Они считают себя интеллектуалами. А доминошники не вышли. Замерзаю я от этой туготы. Укуталась так — со страху-то, — только хуже. Рукам и плечикам дам лучшие наряды.

(3)

        Паровозов было два. То есть ретроспекция назад. Чепуха, — вперёд разве бывает ретроспекция? Паровозов уже не бывает. Там говорится «пароходов»? — Их тоже нет. Пусть, скажем: «вертолётов было два». Или три — не суть. Фраза-то как организована? Где здесь подлежащее — можешь сказать? А? Вот тут-то и призадумаешься. Прикольно, но ноль.
        В общем, она права: стёб — и стёб, и стёб, — и ничто другое давно не катит. Ну-ка давай сразу выпьем, не откладывая в долгий ящик. Письмо, характерное для алкоголиков. Выпьют — и им придёт что-нибудь необычное. Но коротко. Надолго не хватает. Выстроить далеко идущий сюжет — это нет. Или развёрнутую концепцию. А наркоманы? Не знаю. Мы — другая культура. Об этом хорошо написал Лимонов в тюрьме. В тюрьме? Культура травы — это восток. Ну, сейчас давно и Запад. Сколько понаписано. Не читал, не скажу. А по сути, жизнь их полна драматизма. Это всё, что я могу сказать по этой тематике.
        [Кирилл Лирик] любил сидеть целыми днями в [кафе «Фак»]. Писал на салфеткаФ как факт. Кафе — это место, где можно сойти с ума, совершить преступление. Но можно и написать шедевр. Так, понемногу, был им создан [роман «Амор»]. Некоторые его читали — в рукописи. Отзывы разноречивы до краёв спектра. Ещё ему приписывается ода «Дао». Типа — до кучи. Но это ошибка, ибо анаграмматическое письмо за ним никогда не водилось (не замечалось). Он пишет более отчётливо, чем ты. По-любому, хорошо, но. Скорей уж он мог  написать вместо Саши Соколова ту четвёртую прозу, которая у него сгорела. «Главный смогист» был как раз не Губанов, а Батшев. Он-то первый и загремел. Дела давно минувших дней. Кстати, он, говорят, живёт преспокойно себе в Германии. Чего-то там издаёт. То есть он ещё ого-го. Это мы здесь ничего не знаем. Притом непонятно, куда Веня дел рукопись «Шостаковича». Пропил, проспал. Что непонятного? Проиграл в карты Лёну? Фантастическое (гоголевское) предположение. Нет особых звуковых эффектов — анаграмм, рифм, каламбуров, — только в расположении второй темы с нисходящим комментарием можно углядеть некий изыск.
        То есть, с их точки зрения, поэт выделывается? Да ни хрена я не выделываюсь. Это они выделываются, мудаки: делают свои инсталляции и видео-проекты — общезначимыми. Причёсывают под западную гребёнку. Считают себя снобами. Западно-ориентированный снобизм, — по-твоему, это называется словом «попса». А по-моему? Ориентироваться — это значит: «знать, где восток». Ну, не так уж совсем. Есть французские философы. Которые, да, — они, конечно, все  снобы. Но глаза б мои на них не глядели, мозги б мои их не читали. Я б блеванул. Ты когда блевал последний раз, лет в 26? Нет, позже, уже после сорока.
        Сейчас попробую вспомнить одну фразу, но я её всё равно перевру. «Я хочу найти формулу между качеством материала, качеством живописи и её стоимостью. Когда найдёшь, тогда и приходи». Вообще не очень интересная фраза. Не вижу связи между теми или иными действиями героев и художественной ценностью произведения. Дорогие мои, никогда не занимайтесь психоанализом бесплатно, а то профессиональная ассоциация психоаналитиков засудит вас за демпинг.
        Надо узнать хотя бы имя. А лучше и отчество. Обращаться к незнакомому человеку — это невежливо. А мне плевать, кто вы такой. Но вы, говорит, ведёте себя как трикстер, и я вас окорочу. Так и сказал? Или проучу. Конкурс фокстерьеров по экстерьерам. Ещё провокаций нам не хватает — при нашей-то малорадостной жизни. Тебе хочется поиздеваться — только и всего. Великие писатели жалели людей, а не издевались над ними. Даже Гоголь лил невидимые миру слёзы.
        Скажите мне, вы боитесь власти? Власть боится вас? При обнаружении агрессивно настроенных групп граждан, в том числе несовершеннолетних. А вот душа, она не может. Небесный свет в неё пролит. Власть проецирует свою паранойю на ей подвластных, — так, кажется, об этом сказано. По трубам подземки передаётся сигнал смертельной опасности: её разносят, как заразу, люди в пачкающей одежде. И лишь душа неколебима: в грязи чиста, в беде честна. Напоминаем, что в московском метрополитене запрещается без крайней надобности наносить оскорбления. Уехал на дачу и плачу. Слёзы так и текут, я не понимаю, что со мною. Надо настраивать. Две струны спустили у гитары — от мороза, наверное. Было 20 градусов. Потепление наступит к пятнице, передавали. «Если хочешь не бояться власти, делай добро — и получишь похвалу от неё». Так учил апостол Павел. Вот так мы и снялись с Сашей Барашом в Кейсарии, в шортах. Было +25.
        Да, но дикость. Она растёт, как энтропия, как вы считаете? Вы, может быть, не получили достаточного воспитания? Бедный юноша, вы сирота? У вас, возможно, не было родителей, чтобы внушить вам, что разговаривать громко — неприлично. Или жевать резинку. Взгляните на девушку, жующую резинку, — и вы сблюёте. Вы давно блевали последний раз? В 26 лет. А вам всего 20. Так-то вот. Мамы и папы не было. Вы, пожалуй, воспитывались в детдоме. Или не было только папы. Мама всё время на работе. Я понимаю. Ей тоже нужна жизнь. Я приходил, утешал её, как мог. В общем, она была довольна. Было счастье. Ты хочешь сказать... Я сказал то, что сказал. А 2 августа мы будем называть вещи своими именами. И вы не горячитесь. Было счастье. Нет, ты хочешь сказать... Боже, как вы недостаточно воспитаны! Вам в детдоме не постарались объяснить, что ездить на личной машине — это хамство? Или жевать резинку. В Америке? Да, ну вот пример. Америка — как раз страна сплошных хамов. И хотят это самодовольное хамство навязать всему миру как эталон. Об этом иной разговор. Суч буизнес. Вам, юноша, между нами, хочется непременно быть богатым? Да? Тогда советую сделать вам это со своим сверстником. А то со стариком будет не то. Ладно? Он ещё будет гнать пургу про личный автотранспорт. А вы и не знаете песен, кроме «Чёрного бумера». Ну вот и так. Цитат стало меньше, ты заметил? Словечки там, выхваченные из. Уже сейчас меньше? Кто заметил? Давай навтыкаем. Чтобы никто ничего. Как ты любишь всякие слова, потом словечки! Их протирают, как стекло. А я люблю изображения. Таков я есть  Есмь. Со словами не в ладах? Я даже не знаю, что ты такое умеешь придумывать. А кто, собственно, ты? Ты одна мне несказанный свет.
        О, нищета! Я плачу, но не могу ни о чём думать. У меня нет слов. Улетай всё дымом в трубу. Ничего не буду записывать. Ничего не знаю и не хочу знать. Нет ничего достойного. Или наоборот — всё подряд. Нет никакого различия на важное и ничтожное. Так пусть всё летит и забывается. Это нормально. Даже лучше, чем если б что-то застревало.

(4)

        Поймаем козу — сделаем азу. Поймаем овцу — сделаем мацу. Не морочь мне голову. Час просидела в поликлинике, но я ехала в церковь. Я получила сегодня письмо от папы, полное тревог и волнений. Я получила сегодня от папы душераздирающее письмо. Я как-то стелю газетку на стол. Записать, что ли? Ну конечно. Майками протирать чужими. Совсем не уважаешь моё тело. Как помойка какая-то. Воровка никогда не станет прачкой. Трусами ничего не вытирал?  Раздеться пришлось совсем — ради какого-то слабого поцелуйчика, равнодушного. Десятка два родинок-отчизнок. Образовались вместо загара, да так и остались. Это еврейские веснушки. Лётчик Бабушкин совершил вынужденную посадку на аэродроме Внуково. Как Матиас Руст. Смотри: у Германии орёл держит в руках серп и молот. Точно не знаю, но где-то начало 20-х годов. Пора бы уже поторапливаться. А наш орёл ничего не держит. Наш мальчик терпит. Ну-ка давай сразу выпьем, чтоб не отказывать себе в добром здравии.
        Я просто ему пообещал на эти темы при нём больше не разговаривать. Не хочу больше возникать. Идея проста. Но люди настолько погрязли. Что произойдёт в этот момент, я не знаю, честно тебе скажу. Господь — не фраер, как говорят. Он ничего никому не скажет. Просто люди не влезают в это, — и правильно, может быть, делают, кстати сказать. А надо как-то себя совокуплять. И рад бы с тобой поспорить, но слишком плотно шею мою обжимает этот зелёный шарф. Мне кажется, это единственная вещь. Да, конечно. Одна из единственных.  Шарм. У меня тоже шарф — но бежевый. Тебе идёт. Тебе сидит. А те дорогие. Чёрт их знает. И потом они без конца кончаются. Покупаешь — выбрасываешь, покупаешь — выбрасываешь. Эти хоть иногда пишут время от времени, потом перестают.
        Какой-то пьяный человек доказывал, что грех смеяться там, где нам всем не смешно. Даже Гоголь лил невидимые слёзы. Лишь ворона порой прокричит о былом. Тоже мне — кара Господня! Растревожит сердце. Мне вспоминается карась. По пьяни мужики, смеясь. Ну, давай выпьем. Виски, да ещё что-то. Да, было, было...
        Цель близка, о сограждане, очень близка! Все поёжились, как от мороза. Ты знаешь, что тост — он сбивает разговор, сбивает тебя самого с мысли. Прокурор о родине, кок о кокотках. Он при ордене. Она — плутовка в колготках. Шарм. У меня нет такой мечты, я не могу соответствовать. Разглядывая его товарный знак. Только оголи пред ним ножку, он тут же узяпит. Не хочет уходить. Не мытьём — так кнутом и пряником. [Модем с мёдом]. У нас система штрафов. Нет, это мне не подходит. Я сам готов штрафовать кого угодно, лишь бы деньжат надыбать.
        Нищета тщетна. Что дальше? Никто ничему меня не научил зарабатывать. Так и живу понемногу. Более менее, — или, Светочь, ты более менее залезешь в долги. Это нормально. Не морочь мне голову. Болят зубы — и вся челюсть. Неправильно выдернули. Это ужасно. Будут гулять, пьянствовать, упиваться, нас с тобою и не вспомнят. Никакая Ольга Рейх не спросит: а где, мол, Байтов и Света? Сами виноваты: скисли. Энергетики мало. Да к тому же низкий гемоглобин. Нет денег. Но Хейдиз-то кропотливая, — вот молодец. Как это говорится? — кто на слуху, тот и ху-ху.
        Старик Хвостенко сидит на фотографии, свесив руку на гитару. Перед носом микрофон. Но он смотрит в сторону. Глаза умные. Какие у нас преимущества перед покойниками? Есть. Но у них тоже есть свои. Всякий статус по-своему уважаем. Поэты бывают лишь двух видов: молодые и мёртвые. Нельзя полностью сравнивать музыканта с поэтом. Меня иногда это начинает бесить. Ну, потому что он относится по-другому к игре слов. Кто-то присутствовал при смерти Леонардо да Винчи. Он умирал же во Франции. Какой-то обожатель его, меценат, — он это описывает. Ну, там приукрашено. Мне было тогда двадцать с чем-то лет. Он умирал очень плохо. Как мне сдаётся, важен дух: что ты делаешь. Я думаю, и в нашей жизни есть суть, а не размеры этой сути. Почему одиночество называют «гордым»? Полковнику никто не пишет.
        Я ж тебе всё равно всегда сделаю, независимо от того, обещал я или не обещал. Фотохудожник должен иметь глаз селёдки. У тебя были знакомые полковники? — Один раз. Дядька моего отца. Дядя Шура. Я, — он начал, — из бедной, но честной семьи... Дядя Шура был рыбак. Лось либо бежит от тебя, либо он бежит на тебя, — так он говаривал. Лосось? Да нет, проедем до Северянина. На Лосиноостровской уже, поди, калитка закрыта — в такое-то время. Ну что ж.
        Адвокатский сын в бобылях. Иные в Пыжах, иные на Болвановке. А регионы реагируют. Сокол, кречет, — это же близкие птицы? Или нет? «Ребята, — сказал, обратясь к прихожанам отец Николай Соколов. — Мы рядом с Пыжами, метро между нами, и много горячих голов». А что ты думаешь? Эти графоманы, они потом начнут физическое уничтожение всех нас. Когда захватят власть. Это они до поры до времени благодушествуют, использывают всяких лукомниковых. А потом. Время добреньких ермолаевых и алёхиных пройдёт. Мы ещё увидим при нашей жизни. Какой-нибудь Малкин — он что, не устроит террор? — Ого-го!...
        Порет она вас, конечно, неправильно. Зверски талантливая Натали. Она вас бьёт языком, а вас, девчонки, нужно бить резиновым приводом от машинки «Зингер». Бумага нужна не офсетная, а газетная. Кого там? Гора Чахала они считают современным поэтом. Или Вознесенского пусть превозносят. Да, чихал, но гор он не видал.  Равно и звёзд с неба не хватал, как своих ушей. Выше гор могут быть только звёзды. А, вот это другое дело. Или отдай свои стихи — и ты останешься без очереди. Ну, она хочет себе какое-то литературное имя. А получается кулинарное. Делает нужное количество прыжков, батманов, обдавая педагога потом и сорванным дыханием. А на сцене выглядит как старательный усталый человек. Ну, не «высунув язык», конечно. О языке что мы можем сказать? Нам следовало читать не Витгенштейна, а переписку Бора и Эйнштейна. Об этом можно сказать двояко. Мне с тобой об этом и говорить не с кем. Мои канцоны сунули в бессонные евроящики. Забыться, закружиться, затеряться. Уснуть и видеть сны. Вот и ответ. И снится нам не рокот космодрома. Запрокинул усы и спишь. Ещё скрести на груди руки, как покойник. «Банзай!!!» — вскричал  штабс-капитан Рыбников, мечась по подушкам. Эти девчушки, они — общезначимые. А частное порно почему-то ещё менее интересно.
        Ну и я такая же. Только мои вопросы, наоборот, считают заумными. Более тысячи наименований. Есть премиленькие. Они в кринолинах стоят на коленях. Это всё платье её. А это вот ноги — из-под платья. За ширмой стоит человек эпохи Реставрации. Он всё время движим какими-то сложными политическими соображениями. Причём ему кажется, что он стоит обнажённый. На самом деле он стоит без трусов. На ощупь эти брюки неприятные. Трусы были синие. Мои кальсоны сунули в какие-то бездонные ящики и отослали. Я не уследил. При евроремонте и европереезде. Забыться, закружиться, затеряться. Тридцать восемь тюков он на пристань привёз, и на каждом свой номер и вес. Рваные паруса. Что тебе остаётся на бессонницу? Рваные простыни и пододеяльники. Натягивай — трещат. Однако, вот уж и в домике укромном. Подтянул колени. Почти не тошнит.
        Ну а накануне Надин день рождения. Преподобного Серафима Саровского. И на Ильин день всё будет кончено. Занимайте места, господа вояжёры. Я ваш новый форейтор, а кто не согласен — вот Бог, вот порог. Хочешь обратно деньги? — вот изволь получить с меня. Купил книгу в магазине, а возвращаешь автору. Бумага офсетная. Печать тоже офсетная.

(5)

        Эта улица прямо Проспект мира какая-то стала — не перейдёшь. Как Крещатик. Адвокатский сын в Николо-Снегирях? Чушь. Это дело не стоит выеденного соловьиного яйца.  Зачем занялись политикой? — Чтобы выйти из затхлой ситуации постмодерна. По-видимому, так. Не только художники, но и Лимонов, например. Да, но дикость. Как вы считаете? Целую ночь соловей нам насвистывал. А дикие наседали. Я приехал, покрутился там. Город молчал, и молчали дома. Меня попросили из зала суда в коридор. Ну что ж. Женщина, на вас смотреть страшно. Вам нравится, когда вас боятся? Он с гиенами шутки себе позволял, взглядом пробуя их укорить. Бочком, бочком, стараясь не встретиться глазами. Женщина,  и вы православная? Да. И русская к тому же. А Чаплин-то, а? — Это подонки, циники, с которыми и разговаривать-то не о чем. У них святого ничего нет — так какая может быть дискуссия. Во как! Грустно? Да пошёл он на фиг. Даже не страшно. Нелепо поп о поползновеньях искусства судит. Погоди, ещё будем трястись по углам, как при советской власти. Ну что ж. Изыди — так изыди. Кто не исповедуется и не причащается, тот из института отчисляется.
        Я говорю: «Во! Какие люди! А чем я, как говорится, заслужил посещение столь высоких особ?» — «Это не важно. Ты же, — говорит,  — жертва. К сожалению, ничего смешного и ничего печального нет». — Он сказал: «Это уже не имеет значения». Вот видишь. У меня нет слов. А при чём же тут посещение?
         «Ориентироваться» — значит знать, где находится восток. А мне палец в рот не суй — заблудиться. Потому что у меня ориентация. А в школе-то я понял, что солнце встаёт на востоке. Короче, я так перепутал!  Я прошёл 15 километров! Это же не 500 метров. Бог ты мой! Это действительно было необъяснимо ужасно. Меня женщина завела в дом. «Выпей молока. А теперь иди». Я пошёл.
        ...И тогда найти меня будет непросто. Никто меня не найдёт. Я менял города, я менял имена. Вон скачет неуловимый Билл. Да что ты говоришь! Так уж прямо и поймать его невозможно? Шихуанди хвастался, что в его царствование, в отличие от его предшественников, все вещи получили названия, которые им подобают. Называние есть уловление, не так ли? Связывание.
        На домике написано «шахматы», а они играют в домино. Как будто нет рядом другой беседки, совершенно свободной. Да, но на ней ничего не написано. И хорошо — значит, можно играть во что угодно. В домино, однако ж, а не в преферанс. Как только шахматисты их допускают? Сказали бы: «идите, дескать, в свою беседку». Да шахматистов-то сегодня нет. Они считают себя интеллектуалами. Пусто-пусто в сердце моём. А что называется «гитлер»? Уже не помню. Шесть-шесть, может быть. Как-то это связано с числом Зверя, нет? Я обещал на эти темы при нём больше не разговаривать.
        Проблемы, которые он ставит передо мной, они далеко выходят за рамки любви и нелюбви. Ну, люди любят, чтоб кто-то кого-то ударил. Мне этого НЕ нужно, честно сказать. Я могу уничтожить любого человека. Тебе это что-нибудь нужно? Когда найдёшь, тогда и приходи. Я не собираюсь в этом мире никого уничтожать. Это не моего ума дело. Ты пойми, что никто же уже отвечать за свои поступки не может. Потому что люди тупы абсолютно. Бьют только один раз, одним ударом, бывают такие случаи. Он всегда говорил: «Серёга, пошёл ты в жопу!» Так его Господь и забрал, не смирившегося. Так устроена жизнь: ты здесь ни при чём, и я тоже. [Я отстой отстоя]. Гм! Легко ли говорить, когда жизнь вот так существует?
        Но это всё такие пустяки. У тебя жил дома сверчок когда-нибудь? — Только в детстве, в Черёмушках. Нет, ещё в Николо-Кузнецах жил домашний на кухне. В какое-то лето они в Звереве расплодились. В саду, в галерее, в офисе — всюду трещали. Но мелкие. В общем, несерьёзные. С домашними не сравнить. В сравнении со смертью и любовью.
        Ну что же стоишь, не меня ли жалеешь? А может сама ты боишься сказать. Тогда подойди, мы друг друга согреем. Не зная себя, не жалея себя. Ну, вот тут как раз о сне. Называется «Реальность». Уже не сон, но недопробужденье. 76-й год. Гармонии рваная боль. И дуют ветры. Несутся времени года. Год каждый — как всегда. Хлам прошлогодний срывает с времени вода. Невежество, презренье, насмешки, улыбка снисхожденья и дитя. Ногами вверх и к небу головой.
        Она умерла, а он уже больше месяца лежал в морге. [Во хер орехов]ый! Я, на самом деле, даже и не хочу каламбурить. То есть... Ну, то есть «то есть» есть? Да, всё современное искусство становится искусством каламбура. Это моя фраза. Но мне бы хотелось, как дадаисты, говорить словами, которых никто раньше не употреблял. А кто мешает? Вон, почитай Кононова. Серьёзный человек, ничего не скажешь.
        Я забыла, в какой директории этот черновик. Теперь не могу найти. Все художники почему-то думают, что они гениальные поэты, и готовы часами в упоении декламировать свои беспомощные бледные вирши. Потеряла пароль, забыла, в какой директории я его сохраняла. Там за ширмой стоит человек эпохи Директории. Причём ему кажется, что он стоит в костюме должностного лица. Есть такие костюмы. Были, — во всяком случае, в ту эпоху. Я не знаю, как они выглядели. Нет, это его иллюстрация к маркизу де Саду. Судья у них вроде благосклонный, всё понимающий. Да приговор-то вряд ли от него зависит. Какой ему скажут, такой и вынесет. Быть может, старая тюрьма центральная. Нет, не на нары. Условно, понял, условно, понял, условно. Пусть в его взгляде проглядывает всегда любовь к правде и милосердие, чтобы не думали, что его решения вынесены под влиянием алчности и жестокости.
        Так вот, насчёт инквизиции. В надежде, что репутация относительной кротости, которой славились францисканцы, смягчит отвращение населения к новому учреждению. Misericordia et justitia. Хотя их первоначальное самоотречение было добродетелью весьма редкой и весьма хрупкой. А что — доминиканцы? Эта ненависть началась давно, и обе стороны лишь искали случая удовлетворить её. Не стесняясь в средствах. Что, как ты понимаешь, грозило церкви. Скандалом и большой опасностью. Он тщательно выискивал еретиков, скрывавшихся во мраке своих заблуждений. Но Григорий ответил, что его ревность идёт по ложному пути, так как он, в основном, карает своих врагов. Еретики, конечно, с удовольствием любовались картиной, как их преследователи жгут друг друга.
        Леночка побаловала нас бананами. Прикольно, но ноль. Адвокатский сын в Спасо-Нетопырях. Племянник, говоришь? Ну, пусть. Нет банана на нанайца. А чего они хотели? Чего хотели, то и получили. Всё это мало интересно. Стёб, стёб и стёб — и ничего больше. А митрополит-то Кирилл, а? Это пока тебя не касается. До поры до времени. А то ещё скоро за порно начнут судить. Порно — спорно. А им-то что? У них пассионарность. Засудят. Да по́лно. Их страсть также не стоит перепелиного яйца. Нет её. Не столько национальное, сколько позициональное. Лишь в политических видах хладнокровно манипулируют они упёртыми недоумками. Разжигают при помощи простых, всем известных технологий. А у меня искры гаснут на лету. Да ладно тебе.
        Не ори. А говоришь — не касается. Society, кого спасаете? SOS! Не ссыте. А пососать не хотите? Чего? Колокольню Ивана Великого. Хорошая фотка, да? Коллаж. Смотри, губы. Нет, самое трудное для меня — это шея и ключицы, я уже говорил. Поэтому не будем повторяться. Фотохудожник должен иметь глаза черепахи. Нет, пассионарность — не страсть. Разные вещи. Историческая энергия, власть, уверенность. Вы боитесь власти? [Мы ссым]. [Ад, ужас, самомассаж уда!]
        Он напился и орал мне на каком-то вернисаже, предлагая орать ему. Наташа Шмелькова тоже в него плюнула, из солидарности. Или ты забыла кресла вернисажа? Где вернисаж — там эпатаж. Но, взглянув на пейзаж, приуныл экипаж: всюду скалы, провалы и бездны. Ну, это же искусство, contemporary art. Вам что, жалко кроссовок обоссанных? Конечно. Ещё бы. Вещь всё-таки. Покупаешь — выбрасываешь, покупаешь — выбрасываешь. А какими подвигами славен сам Олег? Он себя распял на андреевском кресте и теперь скрывается в Болгарии от преследований русской церкви. Да, как видно, перформанс — искусство не для слабонервных. Остался только его дружок — император Вава́. Вот такая информация. Медали раздавал на АртКлязьме. Из чего можно сделать недорогую медаль, не знаешь? Отражение солнечного дня накладывается на книжные полки.

(6)

        И тогда найти меня будет непросто. Я там плачу о тебе, о себе, о Муре. О необоримой сладкой ничтожности. И не нужно её обарывать зачем-то, как это делают глупцы. Нет, люди, не отдающие себе отчёта. У которых это не вызывает ничего, кроме раздражения. Или презрения, — если они думают, что прекрасно понимают.
        Непонятно, какими путями будет шествовать, где лежать, прятаться. Где обнаружится. Выйдет куда? наружу? — вот это странно. Кто в осеннюю ночь, кто, скажи мне на милость, — и т.п. и т.д., — кто развернёт на столе образец твоей прозы?.. И зачем он это сделает. Мурины письма? И что с ним должно произойти после этого? С «ним» или с «ними»? Но обычным любителям наш темп выдержать трудно. Мы загнали немало таких поклонников.
        Не лыжня, а фигня. Вся в колдобинах. Ходят по ней и проваливаются. В марте и феврале все дни недели по тем же числам. Это каждый год, если только не високосный. Что там пилить сейчас? Там пурга. Засосёт снег и выйдет из строя болгарка. На фиг это нужно. Не надо толкать так бестолково. Смотри, кто это бегал? Маленькие какие-то, которые не проваливались. Ворона так бы не могла ходить по насту. Да не будут они хлеб. Им семечки подавай. И в снегу они не найдут. Синицы и лазоревки — это один вид? Почему-то вместе летают. Совсем разная форма головы и цвет. Да им-то что. Вот и называй после этого. Думаешь, они не видят или обращают внимание на другое? Самоидентификация — это страшилище. Блаженны, кто её не знает. Собственно, мы даём имена не предметам, а кластерам.
        А рандомизацию поэт не применяет? Очень жаль. Если угодно знать, это такая процедура. Нет, не понимаю я этих людей. А ты попробуй целый день одни апельсинчики и яблочки — знаешь, как вкусно покажется! Горечь горячая. Но находить в этом удовольствие не всякий может. Тогда хоть чистотел. Полчашки отвара натощак. Всё равно — нет у меня доверия к твоему деверю.
        Несла в оскаленных зубах божественную знаменитость. После нескольких глотков воды прислушивается к продолжительным шорохам и скрипам внутри тела. Следи внимательней, вратарь, за криком, топотом и бегом. Я пришёл-сяду  сюда, и мне не очень важно, где пришёл ты. Моя задача — делать всё возможное, чтобы меня заметили. Кто на слуху — тот и ху-ху. Она срезает крышу, выскребает всю мякоть. И эту мякоть перемешивает с кремом и клубникой — свежайшей, с огорода. Всё это уминает внутрь, покрывает крышу. Сверху мажет кремом и ещё несколько клубничин кладёт.
        Прежде чем называть вещи какими-либо именами, поэту следовало бы применить к ним процедуру рандомизации. Или «рэ́ндомизации» — так тоже говорят. Да разве ей кто-нибудь это скажет? Папа Римский благословил её на написание стихов. На писание. Он, впрочем, на гробовом пороге. Сделали какую-то операцию, да не одну. Благословить может на что угодно. Вряд ли он читал, что она прислала. Секретари. Формальная отписка — «пиши, Эллочка, пиши». Нам это не канает. Послала б нашему Патриарху — шиш бы получила, даже от секретаря Чаплина. Мы — православные, нам Римский папа не авторитет насчёт её письма. И вообще. Ведёт себя, как дура надутая, на этом сайте. Хейдиз-то, гляди, всё-таки добилась участия в биеннале, вот упорная. Каких трудов ей это стоило! Плутовка в fishnets. Небесный свод в неё провис. Посмотри, трусы видно?
        Всякой маленькой галерее нужно большое имя. Чёрный квадрат — это повод, чтобы дальше жизнь была. Рядом с авангардистами 20-х годов висят наши эти все придурки. Когда человек не имеет никаких для себя позиций и врубается в каждое фуфло. Это нормально. Бордачёв имел для себя позицию, здесь он её не имеет. Есть настоящие, излом. Но — тошниловка излом его. Чувственные ситуации, они рано или поздно приходят к тоске, на мизинец маленький или указательный палец. Беда знаешь в чём, — что это не доказано. И это неумёха, и Колька над этим работает.
        Подавляющее большинство людей безграмотно эстетически. Они не знают, что красиво, что безобразно. То есть не так, неправильно, — они вообще не размышляют в этом аспекте. Думают о чём-то совершенно другом — и оказываются полностью беззащитными перед любым фуфлом и идиотством, которые норовят в них внедриться. Я готов плакать над их судьбой. О, идиотство-то как раз и находит в них отклик, по преимуществу. Так почему-то получается. Мальчик с гармошкой, почему ты поёшь такие тошнотворные песенки? А потому что, дядя, за них больше бросают копеечек. — Ну уж нет, я-то тебе ничего за них не дам! — Так и шёл бы ты на хуй. Однако слово «хуй», я вижу, подчёркивается сразу красной волнистой линией. Значит, его нет в вордовском словаре, даже в двухтысячной версии. А что? Его и не будет никогда, ни в какой версии. Это железно. Думаешь?
        Я на крыше паровоза ехал в город Уфалей, чтобы тамошним бакланам дать конкретных пиздюлей. Но снегу навалило! Полметра слой. Внизу, конечно, более плотный. Надо на крыше чистить, а то протечёт. Возле трубы там щели. Не у паровоза, а у дома. Прошлый год залило в кухне, у печки. Потолок там теперь в зеленоватых разводах.
        С этой точки я уже рисовал. Забор, сбегающий с косогора на луг, почернел. Гляжу, поднимается медленно в гору. Он был ярко-красный. За два года постарел, осунулся. Венедикт Март, футурист расстрелянный, пришёл и смотрит. Там за углом, за углом света. Морозы сменяются, сменяются сыростью. Боря, у тебя нельзя будет снять дачу? — Посмотрим. — Люся, ты имей в виду, если Боря или ещё кто-то будет сдавать. Но снегу-то навалило, а? Там за углом, за углом дня. Ты знаешь, что это лучшее стихотворение ХХ века? — Нет, я отнюдь как бы не компетентен. А кто это сказал? Сосна так считает.  Понимаю, сосен здесь много, ты сам всё время сажаешь, я знаю. Подсаживаю. Ты знаешь, я люблю деревья больше, чем цветы и огороды. Сажаю и выращиваю. Но у меня много гибнет. Две секвойи погибли в том году. Они заплесневели зимой под горшками. И после не оклемались. Я плакал о них.
        Ветер какой-то северо-восточный — дует со всех сторон. А на рынке ветра нет — так там мороз. Потепление обещали к субботе. А вы чего в Петербурге поделываете? Там просто знакомая одна, она куратор площадей. У Пяти углов. Я вам могу обратно сбросить на e-mail. У меня есть юридическое лицо. Ну, эта вот Маша. Есть сайт. Увидимся. Какой-то контакт. [Мой ник — Шишкин. Йом?] Да, довольно ёмко. Получил по морде Саша Соколов. Сокол, кречет — это же близкие птицы, или нет? Кречет, значит, получил по юридической морде. Этакая категория людей, вечно озабоченных тем, что они очень умные. Постоянно удивляются своему уму? Как Брюсов — постоянно радуются своей фамилии. Удивляются и гордятся. Но это лучше, чем гордиться своим идиотизмом. Почему, кто? Ну, вообще распространено сейчас. Даже навязывается молодёжи как стиль жизни. Посмотри телевизор. Не хочу.
        Сколько раз, покупая очки, думал, что надо тут же купить запасные. Но это всегда так и оставалось лишь благим намерением. Смысл этой травмы — чтоб меньше глазел на образы, больше думал о словах. Пока только предупреждение наполовину. Придёт время — и весь обратишься в слух. Вот уж чего бы никак не хотелось. Всем этим вологжанинам, никольским, бийским, куперштейнам нужно лишь одно: слушать и слушать фон, — всякий звук и разговорную болтовню. Мне ж это ни к чему не нужно. Я выключаю радио — они снова включают. Каждый раз. Они для меня — монстры. Ужасаюсь и прячусь в пещеру. Пожиратели мусора — вместо того чтобы питаться тишиной. А образы думать не мешают, — наоборот. И не успел трёх раз моргнуть наш, прямо скажем, Вася. «Шемяка, ты дал мне средство к покаянию». — Вряд ли. Гордость слышится. Снова — уязвить, подколоть.
        Мальчик с гармошкой, а ты не боишься, что если ты опять запоёшь про то, как ты хочешь, хочешь опять по крышам бегать, голубей гонять, то я сойду с ума и вдруг сверну тебе шею? — Нет, не боюсь. Потому что ты, дядя, здравомыслящий и с ума сойти не можешь. Будешь слушать и терпеть. — Ну, не я — другой кто-нибудь. Мало ли кругом психов. — А другим всем по хую.
        Воцарилася тишь, доносилося лишь. Картина со словом связана, от этого никуда не деться. Название подписывается почти всегда. А если нет, зритель чувствует подвох и дискомфорт. Нет названия — тоже не просто так, а с какой-то зловредной целью. Грачи прилетели? — Не ждали! Зачем? Совсем не факт, что это их имена. Комментарий, по-видимому. Образ отбрасывает словесную тень. И чем в самом образе меньше наррации, тем эта тень длинней. Минималисты приложили к своим объектам тома интерпретаций.
        Названия вещей лишь воздух сотрясают. Как? Виньетка ложной сути. Опять  сейчас будет скрипеть шарманка про логоцентризм. Или фоно-... — как бишь его. Глядя одним глазом. Попугай вытягивает билетик. Кто-то и тебя потом с шарманкою сравнит, в которой что-то.

(7)

        И потом, очки с маленькими стёклами — они же злые! Зачем такая глупая мода. Или я чего-то не понимаю? Ты ничего не понимаешь. Не злые, а деловые. Живёшь, как в чужой стране. Мне плевать, евреи или русские. Живёшь, как Дант, — в изгнании каком-то. Кругом — ну просто папуасы. Чужая ментальность, чужой язык. Ни одного соотечественника. Умом Папуа-НовуюГвинею не понять. Вот это, наверное, и есть ад. Указатель, метафора.
        Прибывая на станцию «Варшавская», счёл нужным просигналить. Кто его разберёт, что ему взбрело. Жертвы будут. Рано или поздно между «Автозаводской» и «Коломенской» мост будет взорван, и поезд проходящий метро рухнет в воду. А сверху сползут оставшиеся вагоны. Чем этот мир хуже, чем иной? Да ничем.
        Нет, не сяду. Там сидит какая-то вонючая старушка, от которой все разбегаются. Будешь проходить — посмотри, как отполированы у собаки морда и лапа. До сияния. На «Площади Революции». Ей молятся. Наверное, среди приезжих возникло поверье, что она приносит удачу. Проходят и трогают за морду и лапу. Только одна — где с «Театральной» выходишь на платформу в сторону «Бауманской».
        Я ждал, но она так и не появилась. Не вышла из магазина. Тогда я подумал, что она каким-то образом вышла раньше меня и уехала. Тут подошла электричка, и я сел. Через остановку сошёл, но не узнал станции. Я подумал, что случайно сел не в ту сторону. Стал перебираться на противоположную платформу. Я думал, это Удельная, а оказалось — Раменское. То есть я ехал правильно, только проехал. В электричке вдруг встречаю Алёшу. Это меня ещё больше насторожило: «А в Кратове будет остановка?» — «Нет, конечно, — сказал он. — Сейчас сойдём». И добавил: «Она тоже не доехала до Кратова. Она вообще так и не появилась». Тогда я понял, что реальность как-то сломалась и теперь мне в Кратово не попасть: буду бесконечно промахиваться, потому что оказался в другом измерении, где её нет. Т.е. в этом смысле я сам исчез. Но мне не было ни обидно, ни страшно. Не было жаль ни себя, ни её. «Ну, буду ездить. Чем-то всё равно это должно закончиться», — подумал я равнодушно.
        На Лосе можно пролезть в дырку, а оттуда на автобуcе. Казалось: коза — лось. Помнишь, когда от Соминского шли — там есть дырка. Почему-то люди, когда ссорятся, начинают употреблять иностранные слова. Как-то это акцентирует натянутость отношений в их представлении. Адью, гуд бай,  данке шён. Он мне написал «ауфвидерзейн». Ну, это уже совсем разрыв. Я уж тебе много тут говорила всего. Меня Телишев научил, что нужно покупать ручки фирмы BIC. Хватает надолго и без всяких фокусов. А те дорогие. И потом, чёрт их знает, они всё время кончаются. Покупаешь — выбрасываешь, покупаешь — выбрасываешь.
        Дедуся появился где-то у Суходола и тут же начал обеспокоено разыскивать глазами свою утерянную старуху. Её усадили на кондукторское место. Если бы — в наушниках! Всюду гремит какая-то идиотская музыка. Толпы хамов затолкли своими автомобилями всё пространство. И воздух. Мне дышать нечем, а им хоть бы хны. Не понимают, никто им не объяснил, что пердеть в нос прохожим — неприлично. Культурочки не хватает. Абсолютно чужие. Инородцы. Они — непонятно чем озабочены и непонятно чему смеются. Откуда они взялись так вдруг или постепенно? Ведь в нашей молодости было не совсем так. Всё же как-то было кругом роднее. Ты помнишь, как мы встретились с тобой? Я этого никогда не забуду. Может, теперь это за счёт приезжих? Да, низкое легче становится эталоном, чем высокое. Уровень снижается, идиотизм и дикость растут. Это понятно: простой человек ведётся, не думая. Ему не приходит в голову, что нужно всегда противостоять или, по крайней мере, быть осторожным. Чтобы не потерять себя. Да у него и нет никакого такого «себя».
        Ну, чужак в аду. Ведь это знаешь что? — Moses say: пусть Мои люди уйдут! Па́м-па-папа́папа-па́м. Мой народ. Да разве я — народ? В том и проблема. В Папуа-НовуюГвинею можно только верить.
        К холоду привыкнуть нельзя, — сказал Амундсен в интервью Ильфу. Я так ещё никогда не мёрз. Главное — ноги. Потепление обещали к 20-му марта. То есть мы будем уже на боку орбиты. Пьёшь, пьёшь портвейн, а всё без толку. Может, подогревать его? В печке спалил уже кучу дров. Нет, не кубометр, меньше. Но какая жара! Вот натопил! Баню прямо устроил. Хоть в прорубь иди бросайся, на Кратовское озеро. Лёд разбил ногой и ушёл под лёд, ни с тобой и ни с кем не простившись. Дядя Женя, это ты? В Москву собрался? — Да я дров, понимаешь, мало заготовил. Теперь ночевать уж не могу. — А у меня не больше кубометра сгорает за зиму. — Ты понимаешь, собаки. Я к ним приезжаю. — Вот так откликается. Нет, обычно мы гуляем в Измайлово. Вон лампочка горит у них в беседке. Похоже, они играют не в домино, а в лото. Вон там и женщины — одна, две. Выкликают цифры. А шахматисты давно ушли. В такой-то мороз. И музыка уже доносится с танцплощадки. На снегу стая нас негустая. Дядя Женя, когда ты последний раз танцевал? Пела  Шульженко? — Ты понимаешь, собаки. А я дрова все пожёг. Две сухие ёлки спилил осенью — думал, хватит. Не рассчитал. Теперь в Москву езжу ночевать.
        Лечит от беснования. Она — внукиня инокини Марии. Тоска — это тоже вид беснования. А нищета? Фарисей же величашеся, вопия: Боже, благодарю Тя, и прочия безумныя глаголы. Не юродствуй. Нищета должна быть тихой и опрятной. Юродство тоже — не вид ли беснования? С этим разбирались на Руси митрополичьи приказы. Нищета и тишина — две сестры, любимые мною. Вот, например, тишина. Только ходят по крыше галереи — одна или две? — пара всё-таки этих кар Господних.
        Шампанское, налитое в фаянсовую чашку, шипит недолго. Две или три секунды. Выпьешь бутылку — и делать больше нечего. Слов нет. Походишь-походишь — опять шорохи. И ветер подвывает. Оттепель. Сосулек понаросло. Иногда с низкой крыши с грохотом съезжает лавина снега.
        Нищета ощетинилась. Суетня отовсюду. 50 евро. Разве это деньги — на четверых-то? Нищета ощущается. Очень даже. Ни куда-нибудь поехать. Ни — зубы болят — полечить. Вырвали, теперь умираю. Ты молись, ты умеешь. А то останусь без челюсти, вся сгниёт. Вся я сгнию. Молись о своей любви, да?
        Рэндомизация — это легко: вырви листы и перетасуй, как делал Улитин. Однако. Это надо делать с умом. А кто сказал, что без ума? Надо, чтобы красота возрастала. Так это не рэндом, а просто планомерное действие художника. Ну, не планомерное — вдохновенное, так? В общем, согласен. Вот тут рэндом и разворачивается во всей красе, тут-то ему и лафа, где вдохновение.
        Деррида — дерьмо. Я сейчас читаю Жоржа Батая. И ещё Корчинского «Революция от Кутюра». Ка́рчинский? А хуй его знает. А он знаешь что предлагает? Да это долго рассказывать. Ну, понятно.
        Все слова принадлежат всем. Длинные сочетания слов принадлежат некоторым. Минималистам не принадлежит почти ничего. Сочетание слов «ой, полна» принадлежит Некрасову. Николаю, а не Всеволоду. А такие сочетания как «эх, полна» или «ой, полным» или совсем уж нелепое «эх, полным» — не принадлежат никому. То есть опять-таки всем. Это одно и то же, как мы знаем из опыта социализма. Искусство принадлежит народу? Здесь можно сказать двояко. Во-первых, в смысле эпоса там, фольклора. А во-вторых? Ну, то, что усваивается, а лучше — и присваивается. Когда фонарики качаются ночные. Вот, примерно, принадлежит. Интересный эпизод рассказывает в своих мемуарах Городницкий — по поводу песни «От злой тоски»... Ну, не буду пересказывать своими приблизительными словами. Ссылка дана — можно посмотреть.
        Дядя с шарманкой, а ты не боишься, что если ты ещё раз заведёшь своё про вторник второе августа и про «хочешь обратно деньги», то кто-нибудь не выдержит и свернёт тебе шею? Мало ли кругом психов. — Нет, не боюсь. Потому что, возможно, это входит в мою художественную стратегию. — Да не пизди ты.
        Let My people go. А то загребёшь по полную макушку. Нет, ты понял? Казни египетские. Никто не понял. Не let. Вот они и тут, эти казни. Никто опять ничего не понял. Надо, Moses, понятнее говорить. Не через своего братишку-заику, а внятно, то есть, артикулировать. Нет, Господь не фраер, Он ничего не объяснит, не надейся. Даже в той жизни. Так сказал профессор Морозов, генетик. А он знает. Но если принять во внимание несовершенство человеческой природы, то нельзя не согласиться, что недоразумения подобного рода происходили сравнительно редко.
        Бо́льшая часть сознания идёт на борьбу с опьянением. Вот так оно бодрится и бодро идёт на борьбу. Оглядывается, чтобы сзади машина не сбила, как задумчивого Авалиани. Смотрит внимательно на зелёно-красные метаморфозы светофоров и думает себе: ага... Также и не качаться. Ступать твёрдо, но непринуждённо. А то менты. Расслабленно. А вам что надо? А то отберут деньги. Они так и зыркают всюду. А остановят — не найдут. В кармане рубашки под свитером. Там 150 рублей, я помню. Завтра утром проверю.
        Ну а накануне Надин день рождения. Преподобного Серафима Саровского. Я понимаю ещё мучения за веру. Идеологические гонения там, — это куда ни шло, это я могу понять. Но какие-то тупые идиоты, которые думали у него деньги найти. Пьяные, наверное. — Вот это зачем нужно? Кому? Кое-как протащил свою траекторию посреди всего этого. И вот конечная точка. Здесь она обрывается. Размахиваешь своим билетом на вход? Как ты можешь хотеть деньги обратно, если ты ещё ничего не заплатил  в прямом направлении.

(8)

        Сатурнов век на исходе. Замедление земледелия. Неужели восемь? А впрочем... Где мы находимся? Кругла дуга орбиты. Сон Афродиты, ах, отойди ты хоть от меня-то, по крайней мере. Ка-ка-я страш-на-я жен-щи-на! Кто мо-жет е-ё лю-бить? Толь-ко ка-кой-то ста-рый муж-чи-на лет шес-ти-де-ся-ти. Смею надеяться, что на это надеяться я вправе. Так Костик писал Муре. Она не хочет, вот беда. Выходить. За него. Кстати, что он говорит о своём возрасте? Ты не верь, Ксеничка, что ему тридцать шесть. На самом деле ему все добрых тридцать восемь. Ты помнишь моё лицо в этой некрасивой сцене с врачом? О, ка-кой ста-рый и-зу-ро-до-ван-ный муж-чи-на! Кто мо-жет е-го лю-бить? Толь-ко Дез-де-мо-на лет шест-над-ца-ти.
        Коридорная вошла — «ну, вы выезжаете?» — и обалдела. Как Машка доводила её до оргазма. Красивая картинка. А та улыбается.  Иди сюда, — кивает молоденькой коридорной, — иди с нами, мы тебе тоже сделаем. Что вы мне сделаете? Восторг и упоение. Они могут так затопить, что не выплывешь. Свихнёшься. Или отчаяние и стыд. Ну, я не знаю.
        Как ты сказал? — «полный привет» или «полный вперёд»? Я сказал «чёрный квадрат». А мне послышалось. Двое ебут одну — ох, как это сладко. Она просит ещё. Надо быстрей, а то время уходит. О, как сладко кок о кокосах толкует! Дёргается, скребёт, мешает. Потом наступила мёртвая тишина. Как будто бы она изошла кровью. Только слышно, как по низкой кровле ходят — одна, две — эти кары Господни. Молча. Проснулись и промышляют там что-то. Разве уже утро? А ты думала! Посмотри на часы. Неужели восемь?
        С утра побрился. И галстук новый. В горошек синий я надел. Новые жильцы прибыли и прибалдели. Что это за бордель тут у вас? Коридорная быстро испарилась. Придётся самим смотреть выпуклыми глазами с похмелья — и ретироваться, не объяснившись. Пусть кто знает, тот и мычит что-нибудь. Мы ничего уже не понимаем. Только помним, что в два часа у нас уже поезд. Собрать бы разбросанные вещи. По разным комнатам улыбки. Наклейки на дверях. Ты помнишь, как мы встретились с тобой? Я этого никогда не забуду. Огонь видала, шрам у живота, но колени пса. Как дальше? Сейчас скажу. Зеркально. — На спине локон. А то вижу маршала дивного. Да, палиндромы часто бывают пророческими. Это за ними водится. Авалиани тоже достигал прозрений порой. Всё это суть живой журнал. Да нет, дело сложнее. Но как объяснишь? Называть своими именами? — Напрасные слова. Инсталляции сознания.
        Кстати, Лёвшин звонил. Под большим впечатлением от утреннего заседания, финального. Аню Альчук оправдали вчистую. Самодурова с Василовской — к штрафу. Не к костру. Судья-то вроде благосклонный, понимающий. Да приговор вряд ли от него зависел. Судья решил: чтоб не было разврата, жените молодца, хоть девка виновата.
        Он был более чем судья — духовник, борющийся за души, влекомые  заблуждением в вечную погибель. Эта двойственная роль давала ему гораздо большую власть, чем та, которой пользовались светские судьи. Тем более что он старался выполнить свою святую миссию, не стесняя себя выбором средств. Нелегко было добросовестному судье, горячо желавшему уничтожить лисиц, расхищающих вертоград Господень, раскрыть тайники сердца. И поэтому мы не можем удивляться, что он спешил сбросить с себя оковы правильного судопроизводства, которые, не допуская его до беззаконных действий, могли  сделать тщетными все его старания.
        Не морочь мне голову. Какие там инсталляции? У нас есть два фундаментальных принципа: несознанка и отрицаловка. Через 15 дней у меня истекает «срок милосердия». То есть когда я могу прийти с повинной. А потом. Минимальное наказание — до смерти ежедневно помогать одному нищему. Нищета тщетна. Ах, если бы только это. Длинный список вопросов ко мне составлен заранее, чтобы облегчить допрос. Большинство их касается известных оргий. О малоизвестных что спросишь? Тем не менее, никто не знает, что ещё может приоткрыться в любую минуту. Человек, раз почувствовавший вкус к ним, не имеет уже ни минуты покоя. Он боится выдать себя случайным словом или жестом. Он не знает, какие толки ходят о нём и куда больная фантазия может завести его завистников. Они скоро делаются агентами немилосердной репрессии. И кто ещё может вдруг стать ментом?.. Каждое разоблачение влечёт за собой цепочку новых. Эти цепочки ветвятся, натягиваясь во всех направлениях. Пока наконец ни один хоть сколько-нибудь виноватый или причастный не может больше жить спокойно.
        Небогатый не может иметь полноценного секса. Вот уж глупость! Я не достал обещанную сумму, поэтому разыгрываю драму. А он мужчина хоть куда. Он служил. В ПВО. Ты, блядь, ты видишь эту двухвостую плеть? Ты одна мне несказанный свет. Ты сейчас будешь наказана. За что? За то же, за что и вся природа. Потому что требует, требует, требует. О, нищета! Тщеславие тут ещё, к тому же. Вся природа — энергетический дисбаланс. Настолько, что тебе, мне и не снилось. Система, весьма удалённая от равновесия. Так сказал профессор Пригожин, биохимик. А он знает... Значит, эти деньги, деньги, деньги — тренькают, как колокольчик на корове, которую куда-то гонят. Пастись. Она покорна и смирна. Но мы-то умеем книжки читать? Хочешь спастись — постись. Ты права — стоит заработать, как сразу возникнут и траты (казалось бы, необходимые).
        Чтобы ты пришла в платье и без трусов. Меховые чулки? — но только к ним юбка очень короткая. С серебристыми туфлями. Smoking blonde in stockings. Нажимаешь — всё какая-то хуйня. Ничего не появляется. Всё — обман. А то и трояна пытаются заслать. А по асфальту каблучки. Каблучки. Каблучки. В «Доме» гораздо пафосней, чем в «Билингве». Сначала в «Билингву» поедем. А «Дом» — это на всю ночь. [Укуси суку]. К сожалению, раз на раз не приходится. Или к счастью. Это несчастье счастья. Бывает так, что всё превращается в муть и тупую похабщину. Какие-то тонкости неуловимы, и проектировать их невозможно. Вот повернётся как-то в профиль, соскользнёт. — Скука, досада, уныние — всё вялое, еле-еле. Всё с трудом. А он ходит взад-вперёд в темноте. Шаркает, возится. И ветер подвывает. Иногда с низкой крыши с грохотом съезжает лавина снега. В одном и том же случае чувства людей могут разбегаться до краёв спектра. До неузнаваемости. Как знать, что он думает? Может, он сейчас свихнётся и зарежет. Ведь зарезал Н.Ф. некогда Рогожин. Или удавит проволокой какой-нибудь. Но всё так тускло, что и это не страшно. Повернёшься на другой бок — и кое-как засыпаешь. А ещё был корнет Елагин. Тоже реальный случай, несомненно.
        Катя, твой муженёк бывший жив? Не слышит. Не даёт ответа. Ведь ты на три года меня старше, а он ещё лет на десяток старше тебя. Услышала. Смеётся. — Я знала, что у тебя всегда будут живы чувства ко мне. До гроба. Я знала.
        Какие чувства? Никаких чувств, кроме вялого раздражения, когда мешают или требуют. Иногда страх. Ещё обида — совсем слабая. Страх сильней обиды — не сравнить. Если ты такой здоровый, чего ж ты плачешь? Плачу́. За тупое психическое здоровье должна быть расплата. Она грозно присутствует где-то в глубине. Копится там. За надмение спокойствия и здравомыслия. Хоть кол на голове теши. Утешай, утешай. Плачу от жалости, ко всем, кому я не могу ничего дать. И не понимаю, почему. У меня ничего нет. Плачу от нищеты. Тут и воробей закукует.
        Но, возможно, все это давно поняли и ничего не ждут от тебя. Махнули рукой. А ты не понял, тебе всё кажется. Всё равно я знала, что ты ко мне не станешь равнодушным никогда. Это уж так. Неравнодушный или нервно-душевный? А в доминошке мужички. Мужички. Мужички. Только, пожалуй, это шахматисты. Как знать. Ты представляешь: наш товарищ Серёжа! Спился! А Даниле так и не позвонили.
        Вскочил и пялю глаза. Никого нет. Что это пролетело под потолком галереи из конца в конец? В темноте. Неужели летучая мышь завелась? Какими-то угловатыми рывками. И обратно. Бесшумно. Или чёрная моль. Вино и мужчины — её атмосфера. Как раз то, что нужно. Нетопырь, не то упырь. Почему «не то»? По-моему, одно и то же. Шампанское, налитое в фаянсовую чашку, давно уже отдало все пузырьки в эту атмосфЭру. Полчашки стоит — спокойное и светлое, как моча. Нет, не так. Горечь горячая — остыла и стала просто вонючая? Нет, плёнка сладости намертво облепила губы. Не  оближешься, не отплюёшься. Наверное, уже утро. А ты посмотри на часы.
        Да, кажется, что вот-вот поймают, изобличат — и будут жестоко теснить и ругать за мою неправильную жизнь. Не так, как ты ругаешь, потому что всё знаешь обо мне. Ты не ломаешь, а только жалуешься. Они будут в шоке и будут стараться сломать. Правильная или неправильная — она моя. У них своя. Тупик  совершенной чуждости. Нет общих предметов. Только пытка безмолвия.
        Пустая бутылка из-под шампанского стоит у косяка. Он мог бы насторожиться. А теперь. — Дверь открыта. Что там происходит?...
        — Пусти! Пусти! — крикнул он тонким голосом. — У дедушки есть бумажка!
        Так жалко, беспомощно — в третьем лице о себе. Я в ужасе заглядываю в распахнутую дверь квартиры. Куда он только что вошёл, не успел включить свет. — Темень. Какая-то слабая возня. — Кто там? Кто там? — Трусливый, вязкий, невнятный крик еле-еле проталкиваю пузырём сквозь губы. И проснулся от этого чрезмерного усилия... —
        В галерее всё видно — до дальних сумрачных углов. Рядом с моим лежаком горит настольная лампа. Тихо, обыкновенно, мирно. Никто под потолком не летает. (Лишь порой скрежещет подтаявшая лавина снега, съезжая с низкой кровли.) Я ворочаюсь бесконечно. Сердце колотится о жёсткую лавку. Боже! Какая ещё бумажка? Что он имел в виду, мой бедный отец, в эту страшную минуту?
        Потопал в носках в сортир. Напрасные слова. Какие там слова? — я забыл. Кто-то и тебя потом с виньеткою сравнит, в которой что-то. Выглянул в оконце — рассвет на заднем дворе. Снова снег летит. Завтра первое апреля. Каждый день подсыпает.

(9)

        Не люблю публичность. Я вообще ничего не буду говорить. На самом деле это приглашение к какому-то общему разговору. Моя попытка связана с попыткой попытаться. Я мастер по преодолению страха. Мне кажется, что я наиболее здравомыслящий из всех. При том, что я совершенно не мыслю. Похоже, что, когда человек начинает систематически мыслить, он перестаёт мыслить здраво. Есть такое подозрение.
        [Мудро горд ум. Как мудро горд ум!] Что касается мыслительной деятельности, то, возможно, продолжая поиски, мы когда-нибудь получим в полной мере приемлемую совокупность идей. Прежде, чем всё кончится, хотелось бы показать, как упомянутая квантовая активность должна неким невычислимым образом связываться с поддающимся вычислению процессом атрибуции. Всё это имеет прямое отношение к называнию.
        Мы область призраков обманчивых прошли. Вот уж область, которая не оставляет после себя ощущения призрачности. Нет, весьма надёжная реальность. Область затянувшегося молчания. Беспредметный разговор. Что сказать? Я глупый, у меня нет слов. И нет мыслей. Когда меня спрашивают, я ещё могу вдруг ответить что-нибудь интересное. А так — нет. Silentium. Только не глубокомысленный silentium, упаси Боже. А самый что ни на есть дурацкий.
        Глядит волчонком. Не то слово! Сами посудите: салон, где слово «миостимуляция» — пустой звук? Да таких уже давно нет! Но, тем не менее, нет и тени сомнения. Вот тебе слово — «рюпса». Что это такое? Это чего-то неизвестное, чего не существует. А его уже назвали. Звук-то какой! Ну, очевидно, это какая-то китайская таратайка. Или, пожалуй, кибитка. Император Шихуанди так повелел.
        Может быть, патетично звучит, но это симфонический оркестр сыграл скромную партитуру, и это не может не быть сразу видно. Мой критик хотел обиняком сказать, наверное, именно это. У нас градусов 25 Цельсия, босиком ходим, семячки бросаем в грядки. Всё как много лет назад. А урок переплётчика я ведь выучила. Умею марморизовать обложки. А содержимое книг — Вашим доменом. (Что это значит? Наверное, что-нибудь типа «Вашими молитвами». — Как поживаете? — «Вашими молитвами, очень плохо», — шутил один мой знакомый батюшка.)
        Вы спрашиваете? Конечно, персиковую! Ура! Половину я сам выпью, а другую половину припрячу в своём сарайчике и буду подманивать туда друзей — Киясова, Хмелевского и прочих, кто забредёт: «А ну-ка попробуй, что мне из Сербии прислали»... А вы говорите! Нам бы лишь бухнуть. И тогда сразу ничего не сможет произойти. И не сумеешь ничего никому объяснить. Спать. Тоже как бы не так. Не прямо.
        Элмар учил его быть асоциальным. А он, наоборот, как раз хотел прийти в себя, как-то определиться. Поставить себя на твёрдую ногу. «Зачем мне специально — асоциально?» — говаривал Нестор грустно. Да уж. Это мы умеем. Нам всем нужно нечто прямо противоположное. Нет, это вам только кажется. А на самом деле вы погрязли в стереотипах, навязываемых социумом. Не надо утрировать. Здесь [мода — задом] бздеть. Куда ж денешься? [Да, здесь сед зад]. Вот это уже лучше. Более точно, по крайней мере. И трудно представимо. Там есть ещё такой маленький старичок. Его зовут сэр Дэвид. Любитель попок. Пристроился там и участвует в спектаклях. А Ганин подал в суд на Дарью Донцову за то, что она пишет плохие романы и оскорбляет его вкус литературный, а на самом деле за то, что она чего-то там высказалась в его адрес. Сегодня специально посмотрела многие передачи по телевидению. Они интересны, но ничтожны. А многие даже и не интересны. Достопрезренны. Переключаешь, тыкаешься. Нет, детективы-боевики порой можно смотреть. Но всё равно: некоторые — настолько топорны, что вызывают цинический хохот.
        Узнал, что автор — Рукавишников, и он ещё чемпион по каратэ. Так что я если буду что-то говорить, то, пожалуй, ещё огребу. Памятник Достоевскому. Там под разными углами появляются разные аспекты русской литературы. Это замысел? Думаю, что нет, увы. Брэнд Достоевского. Вся физиогномика этого образа. Там всё тело Достоевского переломлено пополам. Слом происходит через желудок, через живот. Голова Солженицына. Рукавишников, вероятно, отразил какое-то ожидание и какую-то неудачу.
        Почему вы меня обзваниваете? Вы должны к Оле обратиться. От меня тут ничего не зависит. Слушай, а «ПО» есть новый? Нет, я Кедрова, эту идиотическую рожу, просто не могу уже больше видеть. А то ещё почитай «Московский мизантроп». Антигуманистический. Ну, понятно. А почему я должен вступать в «Вавилон» или там «Авторник»? Или молча терпеть, чтобы меня «вступали» без моего ведома? Да я лучше в ДООС вступлю! Буду каким-нибудь стрекомудиком. Вот тебе раз, это Кузьмин-то беззащитный? А между прочим, многие... Когда говорят «беззащитный», в этом проявляется какая-то нежность. Я слышала это от Михал Палыча один к одному.
        Ну, понятно. Вот настоящая деконструкция. Может, это обман всё? Нет. Они оба напились. Придётся покупать новую посуду к новому салону. Говорила Мите: смотри, кому делаешь коктейли. Ведь ты работал барменом в Южном Бронксе. Ты можешь отличать. Вот они, гонения на художников. Это не цензура, а цезура. Вы, может быть, меня помните. Я на одном Вашем вечере выступал против матов.
        В самом журчании слова «верлибр» есть некое сытое самодовольство. Матовость. Отсутствие блеска, сверкания. Отсутствие риска. Блеск и риск создаются в стихе только рифмами. Верлибр — поэзия добропорядочно-буржуазная, которая шарахается от скоморохов, джокеров, трикстеров. Ну, не шарахается — так воротит нос, морщится. Дескать, бомжи вы, воняете. Ох, сам говорил: все мы, поэты, у Бога в гостях. Домик, квартирка, коттеджик — этого нам не иметь, не понять. Стриж презирает скворечник.
        И он — как на чужбине. Он вёл себя перед русским языком, как бы перед словарём, эллиптично, и орудовал остранённым синтаксисом — тюркским, т.е. агглютинативным способом (он говорит «я-сердце» вместо «моё сердце», «ты-день» вместо «твой день). Мне это знакомо из венгерского. Это насчёт Айги. А переводимый мною Гаспаров серьёзно заболел. Подумайте, может, и умрёт, а я не буду знать. У него тоже домохозяйка-сотрудница (хоть и дети есть), с которой я «переписываюсь», и если угожу, тогда и передаёт она письма маэстро. Но, видно, не угодила уж давно. Вы не имеете понятия, как я такое ненавижу. А папа Римский умер, да. Только что болел — и вот уж умер.
        [Укуси суку]. Какой там «Укус ангела»? — Это где он старается живописать шекспировские страсти, а у него выходят какие-то подростковые понты. В самом названии уже всё это видно. Нет, Кононов-то получше будет, поверь мне. Не хочешь читать — поверь на слово.
        Ой, чего-то выпили, видимо, много. Заносит. Просто какие-то философизмы в популярном изложении. Одни пьянеют от реальности, от фактуры. Другие от идей. Хорошо — не лицемер. Представляешь — как расслабиться и всё увидеть вот так вот в настоящем свете. Дело-то не в радуге. У них просто хрусталик души. Но это ты редкий случай как бы привёл. В основном-то все люди дальтоники. Это другая уже история. Он сказал так: заснеженный вандализм и далее пятикопеечная стилистика. Кто??
        Именно временно. Но, тем не менее, здесь вот такой объективный взгляд на нашу литературную империю. На самом деле оказывается, что при внимательном анализе порядок чувственности совершенно заменяется. А когда начинаем выяснять, то видим, что слуховая доминанта там доминирует. Достоевский слепой. Там же всё происходит из-за того, что кто-то чего-то неправильно услышал.
        Что происходит? Никакой поэт Степанов, ставший влиятельным издателем (как он думает), зачем-то обругал умного и тонкого Александра Ерёменко. Обругал совершенно бестолково. Неплохой верлибрист Милорава зачем-то нахваливает бесцветного, занудного Сокульского. Почему Степанов не может поругать Сокульского, а Милорава — похвалить Ерёменко? Тенденция этого смешного журнальчика, что ли, такова. Нет, эта публикация в «Знамени» Ерёмы действительно похабная. Мне даже стыдно было читать. Хороший поэт когда-то был. Зачем надо дрянь публиковать. Только ради имени.
        Спасибо Вам за проведённый вечер, Миша! Особенно за Андрюшу. Ну, ты понял, да? — Карпова. Я из дома вынес все банки с крышками. Всё, я дальше позвоню. Нет, я организую просто чуть-чуть закуски. Иногда кормят протухшим супчиком, таким трёхдневным. Выпьем из Эпштейновского стакана. Всё нормально будет. Ну давай. С Богом. Коля, налить тебе? А Лёня Пурыгин с какого года? А что, Рубенс не сексуальный? А что, он эротичный? Курить хочу, курить. Лёня с 54-го, моложе тебя и меня. Ты кого любишь — меня или Колю? Зачем тебе это нужно, почему ты со мной играешь? О, Эпштейновская вода! Да не нашёл, а купил, а больше у меня денег не хватило. Хорошо, что я бросила курить. Правильно, что ты мне наливаешь. Нет, там мало, между прочим. Нет, ну всё относительно, конечно. Ты всё спутала. У меня был перед глазами твой текст. Метафора такая. Как броненосец «Потёмкин». Он всё забыл. Красивый, молодой, потому что кудрявый. И к тому же интеллектуал. Я же номера плохо запоминаю, поэтому я тебя буду цитировать. А сколько у тебя картин? Много, но они все там. А сам ты где, почему? Я люблю Россию.
        Нам придётся до некоторой степени положиться на своё интуитивное восприятие действительного смысла этих слов. Я намерен показать, что если «причина» так или иначе порождается нашими сознательными действиями, то она должна быть весьма тонкой, безусловно невычислимой и не имеющей ничего общего ни с хаосом, ни с прочими чисто случайными воздействиями.
        Почему Вы на фестивале верлибра читаете рифмованные стихи? — Потому что они свободны от тех правил, которые навязаны современному «свободному» стиху. Например, обязательное отсутствие рифмы. А я тоже поэт. Вы, наверное, меня не помните, т.к. я сидел в рядах слушателей. Ваши коллеги на меня обиделись из-за моего поведения, т.к. я не переношу матов в поэзии и в жизни, и я там по этому поводу высказался. Может, Вы там меня как-то и запомнили. Хотел сказать, что, несмотря на маты, мне очень понравилась Ваша поэзия. Она намного лучше той, что звучала из уст Ваших московских коллег.
        Что такое верлибр? Да хрень полнейшая. Не утрируй. Приятно, что ни говорите. Ничего не говорите. Это не кладбище, а лежбище. Может, стойбище? Да нет. Насколько нужно было напрягаться, чтобы прочитать три стихотворения. Смерть уже не за горами, так что нужно тормозить. Сила вещей велика. Больше, чем сила слов? Ну! Даже и сравнивать нельзя.

(10)

        А вряд ли кто ещё придёт. Как дождь хорош. Свеж и спокоен. Как Бог свят. Я пас. Твоё слово. У меня слов нет. Я жертвую фиговину. Ты жертвуешь фигуру? А зачем? Чтобы фиговей было всем. Для поддержания напряжения. И интерес чтобы возрос. Ну, твоё дело. — А я ответственен: каково слово, таково и дело. Это излишне. Собственно, у нас игра полуответственная. Соченка рассусальная.  Да если б к этой соченке ещё и удачку в стоячку. А так — одна меланхолия. Я приношу в жертву фигуру вальта. Он ложится на d7, где бьётся семёркой, как видите. А никуда не денешься. И тогда получается такой эндшпиль, друзья мои, что вы все почешете в затылках. Это как минимум. — Эге. Интересно. Ты это дело долго обдумывал? — Да можно сказать — с детства. (А мне сейчас 54.) Я готовил сюрприз ко вторнику второго августа. Но приходится выкладывать раньше. Ибо омертвело всё. Гораздо быстрей, чем я думал.
        Он пошёл на работу третьего мая. А институт закрыт до десятого. Охранник его не пустил. «Вас нет в списке». Приехал назад. А он по дороге покупает всегда сдобную булочку. У них там днём чаепитие. Смотрю — в хлебнице лежит эта булочка. Господи, я чуть не плачу над ним.
        Кто-то сообразил — повесил на кабель интернета. А он тонкий, кабель. А провода ещё тоньше. Мишурные — называются. Повесили бы на деревья. Вон гвоздь вбил. Правда, гвоздей нет. Да я вон из досок бы повыдирал во дворе. У нас здесь коллекция. Всё, до чего можно дотянуться, обломано. Синиц кормильцы. А я руку запущу в кормушку, как будто что-то кладу. А сама беру горсть семечек. Потом иду и лузгаю. Когда сырые кладут, когда жареные.
        Зелёный чай — «Монах», а чёрный чай — «Монарх». Что ж, всякое лыко в строку. Ах, он монофизит. Ах, он ересиарх! Коля, ну как ты поживаешь? — Да я даже не знаю, что тебе на это сказать, отец Дима. Как ты говорил когда-то? — «Вашими молитвами, очень плохо». Давно всё это было. С тех пор дискурсы постепенно легли на разные галсы. У тебя в одну сторону, у меня — в перпендикулярную. Нет общего предмета для разговора. Да неужели? Бред, брат. Это ты так рисуешься? Люди гораздо более схожи, чем различны. — Отец, фильтруй овец, как Полифем. — Хе-хе. Тогда уж — как слепой Исаак, благословляй на ощупь. Значит, ты думаешь — я «отстал»? Скажи уж прямо. А тебе не приходит в голову, что я могу быть очень даже в курсе? Духовник, принимающий в среднем по десять исповедей в день (пусть даже восемь из них от старушек), — как может в курсе не быть, а? — Я испытал многие ужасы, и у меня не осталось ни мнения, ни знания. — Ах, вот оно что!
        Актёры молятся тайком, вслух роли говоря. Тычешься мыслью во что попало. Проходят разные темы. Сменяют друг друга, возвращаются. Круг их совсем не широк. Замкнут. Где-то надавить посильней, разорвать. Не получается. Всё вязкое. Всё липнет и опутывает. Как-то радикальнее. Разорвать круг самой жизни. Впустить неизвестный воздух. Привычки — продолжение тела. Можно для начала их попробовать уничтожить. Тоже непросто.
        Лежу и успокаиваю себя: как-нибудь всё образуется. Перейдёт это невыносимое время. И ведь что такого в нём особо невыносимого? Ничего, собственно. Практически на пустом месте всё. Даже стыдно кому сказать. Откуда ж такие муки, что умереть уж готов? Дефрагментацию жёсткого диска запусти. Она будет работать себе до утра. А ты смотри, как разноцветные квадратики бегают, перестраиваются рядами. Ни о чём не думай. Постепенно беспокойство уляжется. Потом уснёшь.
        Лучший способ, чтобы перестали звонить, это просить у всех денег. Ну, хоть и не прямо. А в общем да и прямо: «Чего звонишь? Купи авторские права на "Муру"». Надолго потеряют меня мои корреспонденты. Может быть, навсегда. Ресипиенты, what-his-нэймы. Я менял имена из огня в полымя. Не надо утрировать. Ну сколько можно.
        Молочный комбинат. Пошехонское шоссе. Вкус традиционный. Я знаю, откуда этот кефир. Из совхоза Куркино, где работал Радзевич. Ещё тогда коров разводили. Это по дороге на Кубенское, не доезжая. А в Кубенском ему было определено отбывать ссылку. Я всё больше и больше думаю о Радзевиче. А ты зачем отдала мешки? Это наше единственное имущество — палатка да спальники. Теперь неизвестно, что с ними будет. — Я твой один раз уже стирала. А мой толстый. Двухслойный. Вот сныть нам в снедь я собрала. И чего, теперь её надо в салат резать? Окрошку на кефире. Сныть надо сначала мыть.
        Это, оказывается, Бетонов умер, а не Барабанов. Я видела сообщение в интернете, думала — шутка. Там все хохмят, на Ковровском сайте. Следующая остановка — Новка. Потом Камешково. Нормальные пробки. Ослабляют звук, но, в принципе, всё слышно. Хоть всё время носи. Прививки новых привычек. В Тереховицах ещё больше сядет. Берёзы распустились. Быстро: за два дня. Особенно плакучие. На них листья почему-то крупнее. От «Новой жизни» до Новок без остановок. Старая трава вдоль дороги выгорела. Обожгла нижние ветки сосенок. Это такая привычка — каждую весну траве гореть. В неустановленных местах перед приближающимся поездом. А сныти-то, сныти свежей понаросло — целые луга по откосам. Тут и соловей закукарекает.
        Здесь я шёл от Колокши до Юрьевца — пешком по железной дороге. В прошлом году. Петушки — имеются в виду не куриные петухи, а грибы. Это так по-владимирски лисички называются. Тут, наверное, в лесу лисичек растёт много. Или раньше росло. Тут же, в газете «Голос культуры» №1, в которую были завёрнуты бутерброды, обнаружилась и заметка о Бетонове, написанная старичком Кузнецовым. Оказывается, его настоящая фамилия была — Пелевин.
        Ты давно была на кладбище? Ты помнишь, как ты мучила меня? Ну надо же так позвонить. Из-за тебя я сожгла две последние котлеты. Теперь детям есть нечего. Вот это, что ли, сморчки? Да, только уже срезанные. Корни от сморчков. Тебе обязательно нужно найти? Митя сдавал зачёт по судебной медицине. Там была задача — по симптомам установить причину смерти. Оказалось, умер от яда, содержащегося в строчках. Строчков опять в больнице лежит, сказали. В какой — неизвестно. А что, хорошая фамилия для поэта: Строчков.
        Ещё и завтра, передавали. Да, эти дни, как бы. В Андижане произошли ожидаемые события. Белые тюльпаны расцвели. Я боюсь людей. Когда прохожу мимо них, так обязательно твержу про себя Иисусову молитву. Иди на экскурсию, в разорённый храм моей души, который превращён в музей. Посещение музея произвело на меня прекрасное впечатление, и от всего сердца я мысленно поблагодарил того, кто неимоверный труд закладывает в это благородное дело. В столовой я ел вкуснейший борщ и гречневую кашу, запив двумя стаканами чая.
        [Мономил с лимоном]. Соловья баснями не кормят. Даже здесь слышно. Откроешь ночью форточку — покурить, — и слышно его через улицу, за домами. А в Кратове над Хрипанкой, там соловьи вообще дают дрозда. Ты не пой, соловей, перед кельей моей. И молитве моей не мешай, соловей. Батюшка, можно ли молиться, когда куришь? — Молиться всегда можно. И нужно. — Но разве можно курить, когда молишься?? Два соловья — пара. Вот Ольга вынуждена была идти в церковь, тем евши, что у неё было, второпях.
        Ловцы душ в сети арифметических тетрадок для начальной школы. «Иисус — Бог или Сын Божий? Как вы думаете? Ведь многие сейчас по-разному...». — Дон Хуан учил Карлоса: «Союзники всегда ходят парами, как монахини, собирающие пожертвования». Вот так же по двое подкатывают и эти софистки-проповедницы, свидетельницы Иеговы. А к Аврааму-то приходили три ангела. Вот то-то и оно. Элементарная, наглядная арифметика: одно дело — двойка, и совсем другое — тройка. А три суфия, которые явились археологам, раскопавшим гробницу Тамерлана? 22 июня ровно в четыре часа. Жуков сказал: «Хорошо. Когда я буду в Москве, я доложу товарищу Сталину». А сей товарищ знал в цифрах смысл. Он их чувствовал, и чувствам своим придавал куда большее значение, нежели праздной софистике. Сам дошёл — и доводи лошадь масс.
        Мой бедный папа думал, что я поехал на Сенеж. А я был в Тарусе. Потом он поехал к сестре на 43-й. Я поехал в Кратово. Это прошлой зимой и весной. Но к дяде Жене я не заходил. Упаду рукой на голову. Что дальше? Ложись, накрывайся. Костёр горит, потухнет. Но не совсем. Утром разожгу из углей. Когда мы поедем на речку Вытебеть? Как смеете вы мне тебеть? Когда мы падаем лицом в присутствии воды, мы долго падаем в газон, в приличные цветы. «Дядя Ко-о-оля!» — разносится вдоль речки Хрипанки. Лают собаки. Стреляют петарды. Близко тарахтит, протягиваясь, электричка. «Это вы Муську испугали? Она забрехала». — «Да нет, она меня знает». — «Всё равно иногда — кто-то выйдет из-за угла...»
        Он — везунчик. Сначала всех нас раздел, а потом, голых, обул. «Сколько можно сделать человеку добра, просто играя с ним в шахматы!» — говаривал отец Дима. То же самое можно сказать и про преферанс. Или это будет чересчур игриво? Но пораженье от победы ты сам не должен отличать. Недоумеваю: если это о стихах, то это полная глупость. Кто же будет отличать, если не ты? Этого не отличают лишь начинающие графоманы, которые не хотят обучаться на собственных ошибках. Поэзия должна быть системой с обратной связью. Предоставить эту связь Диме Кузьмину? Или это слишком игриво? А играя в домино, тоже делаешь добро? — Сколько угодно! Пенроуз, я читал, описывает полиомино, которым выстилает плоскость, как паркетом. Чушь. Вот например, мы выстилаем словами белые листы. Есть там зазоры? Есть. Нет. Конечно, есть! — У кого как. — У всех есть. Паркет Пенроуза с дырками! Паркет Всеволода Некрасова из сплошных дырок. Нет, ну не сплошь, но я тебя понимаю: в основном, из дырок. У доминошников и поэтов разные цели. Не у верлибристов. Это зависит от рифмы: если употребляют рифму, значит, как доминошники. А что есть «гитлер»? — напомни. Я забыл. Кажется, шесть-шесть, максимальный дупель. Ты уверен? Ты уверен, что не следует говорить «дубль»? Уверен: не следует. Нет, ну сколько можно! Сколько можно! Сколько можно сделать человеку добра? Да сколько угодно! Хватит, не утрируй руй. Слон С3 — шах. Звенит в ушах. Ты не пой, соловей, возле кельи моей. Бабочка, вкруг кельи моей вейся, кружись. Безмолвно.

(11)

        Старо́ лечью, пас в озере зажатый, я протащу нас мимо сто ролей. Ты не заметишь мне и не замашешь. Скотине посвятили ставро-день.
        Зафона́бьедь пью. Лефа́к неутолимо. В этот полдень лез. Дураче́с.
        Сто ро́лей пас я протяну нас мимо. Как папоротник в этот полдень рос.
        Кто включил компьютер? Открываю глаза — комната озарена светом от экрана. Я задрожал, выглядываю из-под одеяла. Никого нет. Не мог же он сам включиться. Или мог? Встал, смотрю: на экране разложен «солитер» — последний номер, 32000. Тут уж я подумал, что смерть меня так явно зовёт. Или схожу с ума.
        Так что надо тормозить. Приходится. Хотя многое ещё. — Мне кажется, что, пытаясь на данном этапе дать слишком точное определение термину «сознание», мы рискуем упустить ту самую концепцию, которую хотим изловить. Сможет ли такая концепция «причины» приблизить нас к пониманию свободы воли — вопрос будущего. Которого нам, быть может, увидеть не суждено.
        Она всё сжигала, и эта Саша, невестка, отобрала у неё всю посуду. Ей не в чем было готовить, бедной. Одна какая-то маленькая кастрюлька у неё оставалась. Напоследок она уже только яйца себе варила — и говорила: «яички — хорошая еда». А я приехала — студенткой была, — купила ей сковородку. Так меня надули — подсунули бракованную. Она стала готовить, так у неё сразу ручка сломалась.
        После похода эта кастрюля превратилась в кОстрюлю. Дует-дует ветерок. Раздувает костерок. Что дальше? Закипает котелок. Всё очень просто. Сейчас будем чай заваривать. Это, оказывается, называется Хлыбы́. А я думал — Хлы́бы. Может, здесь кругом хляби. И действительно: всюду родники, лес заболочен. А Хлыбы́ — я тогда не знаю, откуда это.
        72 года. Она пошла корову доить. А у ней давление за триста. Вот её и шарахнуло во дворе. Так и не встала. Надел бы сапоги. Не хочу. Они, оказывается, тоже из лесу носят дрова. Вестимо. А откуда же? Как идём в лес, так и прихватываем. Однажды мы их застали. Они — в топоры, мы тож. Мы туда, в сторону Черноситова. Надел бы сапоги. Не, не хочу, я в них упреваю.
        Чка к чте — что это такое? Не знаешь? А это привычка к чтению. Он читает газету и усмехается. А она заглядывает и показывает, где ещё можно усмехнуться. Трясясь в прокуренном вагоне, въезжал в Монголию Рубрук. А я иду по деревянным городам, где мостовые скрипят, как Городницкий. Я чувствую настоящую веру, но я не верю в настоящее чувство. Мне приходилось отмывать его заплёванную чашку. На ощупь открывать калитку... Ну чего вот он спит, да? На солнце надо зверю. А он спит, как зимой. После того, как он удовлетворил свои желания, он вот и превратился в сонную тетерю. 
        Запели соловьи. Настала селяви. Соловья без словаря не поймёшь. Сосед полковник третий день. Сам не свой. Как больной. Не морочь мне голову. У тебя были когда-нибудь знакомые полковники? Не знаю. У меня был один знакомый шахматный гроссмейстер. Ну, это всё равно что маршал. Нет, однако маршалов всё же поменьше будет, чем гроссмейстеров, наверное.
        Вот это козодой? То есть с таким звуком доят козу, так что ли? Здесь водою сочится гора. Тут одни комары да бобры, да приходят с горы кабаны. Укусил клещ. Кусочек ватки намочи в водке. А утром в этом же кусте начинается какой-то детский сад. Нет, этот соловей был лучше. Не ученический голосишко, как у того, а матёрый, изощрённый. Только от него почему-то всю ночь пи́сать хотелось. Такое бульканье. Как проснёшься — лежишь, лежишь, ворочаешься. Потом всё-таки не можешь утерпеть, вылезаешь из палатки.
        В Тарусе мы обнаружили, что ивы названы плакучими потому именно, что у них с листьев капает вода. Проходишь в сухой жаркий день под сенью ивы — и тебя обдаёт прохладным душем. А чего им делать? Приехали и ходят. Тут дача Рихтера, там могила Паустовского. Это не поприще, а какое-то гульбище. Может, торжище? Тунгусский метеорит. Вилюйский энцефалит. Сколько слов красивых! Что с ними делать?
        Это та же самая кошка? А там лежит эта куриная ножка. Ну, вот поэтому они и зачастили. Она в кусты утащила для большей безопасности. Да, чего-то жрёт такое. Господь сказал ученикам: «Коль вилки нет, берить рукам».
        Он подчёркивает, что, хоть он и показал, что континуум-гипотеза является неразрешимой в рамках процедур системы ZF (Цермело-Френкеля), вопрос о том, является ли она действительно истинной, был оставлен им без внимания. И обещает дать некоторые догадки-подсказки относительно того, каким образом этот вопрос можно действительно решить. В то время как большинство считает, что ZF охватывает все методы рассуждения, необходимые для математики. А иные даже настаивают, что приемлемым может считаться лишь то доказательство, которое можно сформулировать и произвести в рамках ZF.
        Вопросов всё больше. Разве не ты изнасиловал плюшевую лисичку? Вряд ли. Как можно изнасиловать плюшевую игрушку, если она не сопротивляется? Но ты же сам рассказывал! Не мог я такого рассказывать. Может, кто другой, или ты где-то читала? Нет, не читала. Ты рассказывал. Загадка на загадке. Я не рассказывал и не насиловал. Я начал поэму «Лисий брод», но бросил, не дописав.
        Даже ходячие мотивы постсезаннизма он умел организовать так, что они выглядят открытыми впервые — в силу остроты чувства индивидуальности каждой предметно-пространственной коллизии, изображённой им.
        «Редукция волнового пакета». — Какие красивые слова! Какие весомые, величественные. Вот достойное имя для подлинной реальности. Я чувствую волнение, даже трепет, когда слышу их, словно бы я с этой реальностью встречаюсь в их лице лицом к лицу.
        На солнце какая-то дымка. А на сердце какая-то думка. Что-то изменилось в отношении. Словно бы стали косо смотреть, под другим углом (ракурсом). Не из-за того же, что я брал 200 рублей у Валентина? Нет, кто-то вообще объяснил им, и они сговорились, что я не хозяин, что со мной нужно по-другому. Сосну без меня спилили. Вот за это время и изменилось, что я не был. Заметно. Может, в сарае что нашли из любопытства (кстати, я забыл посмотреть марки), — и по совокупности вывели на чистую воду? Хватит, мол, с ним, предел. Он лжёт всё время. Он ничтожен и никчёмен. Сам уехал в Ковров, а заливал, что на Сенеж, работать. О, сладкое Медынцево! Тебя ли не будет скоро, раньше, чем меня? Там тоже ощущается недовольство, усталость. И тоже вырубается лес. Сожгли мы там кипятильник. Вместо кинокамеры воткнули его по ошибке. Но здесь-то, вроде, я ничего не навредил? Туалет так и не удалось снять. Верней, сняли, но плохо. Смазали... Кстати, может, они в интернете всё нашли и прояснили, так сказать, общую картину? Исчислен, взвешен, оказалось, что довольно лего́к... Тоже с этой кинокамерой. — Сколько денег они в неё грохнули!..
        Между прочим, Сорокину я когда-то говорил. Нет, не говорил, но нужно было сказать. — Что такое письмо, может быть, очень вредно для души. Войдя в привычку, оно деформирует взгляд на мир. «Душа есть слово. Сочетание букв. Меня интересуют только сочетания букв, а они не могут мне никак повредить», — сказал бы он. И покривил бы душой. На самом деле он занимается только своей экзистенцией, — так же, как и я. Только, увы, более радикально. (Увы — для меня?) Хотя, возможно, он уже зачерствел, и всё, что он делает, скользит по поверхности? Раньше так не было. В любом случае, он делает добро душе читателя, выводя её за рамки. Жертвуя при этом собой. Или уже не жертвуя?
        Или взять живопись по материальной линии. Куда девать картины? Музеи полны. Новых нет. Рабочий не может заказать свой портрет или купить пейзаж. Художники-живописцы состоят фактически на пенсии госзаказов. Молодёжь работает по журналам и театрам. Не талмудьте, товарищи критики, головы новому поколению, не делайте вида нужности и расцвета живописи. Во Вхутемасе на живописном, благодаря неясности, учится 300 юношей. Куда они выходят? Необходимо для доживающих живописцев открыть Страстной монастырь и честно сказать: «Это пережиток буржуазного строя». Искусство всегда процветало или в стране отсталой или в стране реакционной. Искусство — это опасность.
        Вдали играет странная музыка. Не вдали, а здесь, за железной дорогой, где раньше был пионерлагерь. Бог знает, что там теперь. Задумчиво поёт большой хор, сопровождаемый четырьмя нисходящими грустными аккордами. Это длится без конца. Слова разобрать невозможно.
        По-разному всюду. «Доктор, я ссу в четыре струи». — «Пуговицу проглотил. Следующий!» — В Первую Градскую он просто влюблён. А Онкоцентр, где ему надо теперь быть, он терпеть не может. Такая, говорит, циничная атмосфера. А в Первой Градской — там, конечно, поставлено всё на православную ногу. Вот тебе и разница: смерть — и смерть.
        Они сказали — сейчас будет сет-болл. «Болл» — отвратительное слово. Сколько в нём наглости, самодовольства. То есть, разумеется, я имею в виду филологическую наглость... Если бы все вещи назывались только английскими (американскими) именами, им следовало бы тотчас отправиться на вселенскую помойку. По счастью, есть ещё китайские имена, введённые когда-то императором Шихуанди.
        Это, скорей, не игрище, а торжище. А что ж ещё? — Сборище, гульбище. Может быть. [Нищ? — Нежь женщин]. Лучше о себе ничего не рассказывать. Всё равно никакие достоверные сведения передать не удастся. Большинство людей не доброжелательны. Почему-то они всегда истолкуют тебя превратно, даже уродливо.
        Фейнман вспылил: «Не слушайте, что я говорю, слушайте, что я имею в виду!»
        Мне говорить не надо. А папе надо, ему не хватает. Он и страдает, наверное, от моего молчания. Не понимает. Думает — у меня дурное настроение. А у меня нормальное.
        Как бы ни обстояло дело в действительности, в самой идее о том, что превосходство человеческого разума над точной машиной достигается за счёт неточности разума, мне видится какое-то глубокое противоречие. Особенно когда речь идёт о способности математика открывать неопровержимые математические истины, а не о его оригинальности или творческих способностях.
        Что есть палиндром? — Да хрень полнейшая. — Не скажи. [Оревуар, родная Андорра! Уверо]вал — и вот погибаю. И собрались ко мне палиндромисты. И собрались ко мне минималисты. Концептуалисты и антиглобалисты. И начали совместно утешать.
        Ну что теперь делать с этой коробкой? Она вся покоробится. Хочу высушить — и второй раз оставляю под дождём. Нет, это уже не коробка.
        Скажите, пожалуйста, эта кисловодская вода не очень кислая?

(12)

        [Дуб — шалаш буд]. А у тебя хокку  разве все классические? 5-7-5? — Классические./ Все без исключения./ В том-то и прикол.
        Когда б не рифмы, умер, право. Я мучительно напрягаюсь. Вот-вот, мне кажется, я вызову к себе образ того сибаритствующего молодчика, который это сказал. Вряд ли это Ходасевич... Нет, решительно не он!  Он нервный, он не мог сказать «право». Не ямбом ли четырёхстопным? — Прошу учесть: я тоже собутыльник. Вытянешь ли под одеялом ногу — вдаль, где холодно (а потом станет тепло), или наоборот — согнёшь, выставив вбок колено, а стопу другой заложив за голень, — при каждом таком движении меняется мир. Я уж не говорю — ворочаться с боку на бок. И вдруг вспомнил: это сказал Бердников! Вот ведь козёл низкорослый!
        Опять эти одинокие козлы. Конечно, это кузнечики, а никакие не козодои. Птица бы давно выпорхнула, мы бы увидели. Не такой уж он одинокий: вон там ему соперник подстрекает. А ведь для кого-то это звучит, как песнь, как страстный призыв...
        [Там холм лохмат]. Этот рой играет важную роль в экологии этого луга. Это не пастбище, а какое-то стрельбище. Нет, Сергейцево уже проехали. Следующая — Второво. Вот это здорово! Скажете, Владимирская область, кончился июль. Ну, пока только июнь кончается. Каплю жаркой земляники сладким языком. Такая баночка вмещает тысячу сто ягод. В среднем, конечно.
        В засуху она не полола. У неё такая стратегия. И эти сорняки уберегали картошку от высыхания. А мама пока спохватится — у неё уже всё сохнет. Сейчас всё выдрала — даже осота нет между грядками. Или он молочай называется? Эти чёрные, лохматые пожирают листья крапивы. Стало быть, из них выведутся крапивницы, так, что ли? А гусеницы капустниц на капусте, значит, пасутся? Да, я видела таких зелёных, гладких.
        Куда пропал томик Ходасевича? Он тут лежал, всё время попадался на глаза, а теперь нет его... А теперь, когда мне надо кое-что посмотреть, его и нет. Где ж его искать? Нигде не находится. — Да, я сама, бывало, в него заглядывала. Он тут лежал. Куда ж он делся? Ума не приложу. То, что предсказывается, всегда бывает слабым, а всё сильное происходит внезапно.
        Мало того, что снятся, — ещё и наяву бутылки, но в совершенно иной ситуации. И выберу я ту или иную стратегию, но краха не миную. Прошу учесть: я тоже собутыльник. Но в совершенно иной интерпретации. Меня трудно вычеркнуть из тусовки. Тебя — ещё труднее. Практически невозможно. А кто попробует это сделать, тот свернёт себе шею. Ручаюсь, что я ему в этом поспособствую.
        Ликвидировать? — Очень просто. Бабло побеждает добро. Мы ликвидируем тебя не как человека, а как функцию, мешающую нашему бизнесу. Если бы ты мог отделить себя от этой функции, ты бы сам по себе уцелел. Но поскольку ты  человек «цельный», то и погибай «в целом».
        Нанёс четыре удара, которые теоретически могли бы быть смертельными, если б он ударил в правильное место. Но он не стал бить в правильное место — по причинам мне неизвестным. Слушай, это реальная история. Насечки с обеих сторон. Настолько реально он бил. Удар был нанесён доступно, чётко и ясно, что я ничего не успел заметить. Потом я заметил, что у меня с двух сторон насечки. Все удары были посвящены одному — чтобы я испугался. Но я не испугался. Ни капли. Он не может меня убить без страха. Убить без страха нельзя. Запомни это. Он мне чётко потом это сказал. Это главная идея всех маньяков. Он мне сам сказал, лично: он сказал, что есть правило, которое должно быть исполнено. Я его не исполнил. Он сказал: я тебя ненавижу, ты гад. Я тебя убью, но для этого мне нужны новые силы.
        Здравствуйте, полковник, вы черны, как лес. А у него нет знакомых полковников. Редко когда гроссмейстер — и то сомнительный. Не говоря уж совсем про доминошников. Он никогда не пьёт и не пил. Только кофе. Простые мелодии и мультимедийные к ним звоны, всяческие позвякиванья.
        Ничего себе водки винный друг! Я понял, от чего меня спасает выпивка: от рефлексии. То есть становишься Колумбом. Не смейся. Выходишь в рейды — исследовательские. Чаще всего безуспешно. Не в рейды, а в экспедиции. Есть разница. Но меня радует уж то, что искомый предмет находится вне меня. Если вообще он существует. А без телевизора? Тоже сидишь как бы в жопе (в своей собственной). Так лучше пить и смотреть телевизор одновременно. Малыми шагами. Тогда что-нибудь накатит. Гога — без звука. Раньше смотрел когда-то. Сейчас — не знаю.
        Вы тоста трезвости не портьте. Два слова в алаверды. Для меня Владимир Строчков, для меня это личная ситуация. И меня два красивых охранника повезли из ОГИ в Пироги. Да, мне интересно с Вами поговорить. Мне интересно, смогли бы Вы мне рассказать что-нибудь интересное. А потому что у меня жизнь — роман. Как начну читать на старости лет — сама буду удивляться. В пятом веке — и ни в одном глазу! Лишь скучное собрание многотомных недоумений. Оставляя в стороне биографический и документальный материал. Чем глубже пытаешься проникнуть в характер этих общих отношений, тем более хочется воздержаться от какого-либо высказывания на сей счёт.
        Невозможно, блядь, какое занудство! Я смотрел. Всё это очень грустно. По-моему, Щербаков гораздо больше говорит сердцу, чем Бродский (положенный на музыку). Это было очень поучительное и очень грустное зрелище. Ничтожество — вот мне наука. А ты что скажешь мне, подруга? Только с ресниц ежедневно пьём мёд. Я не помню, как именно он выразился, но, в принципе, смысл был тот, что не бери в голову. Я действительно забыл. Не переживай. Выпил, поссал. Водные процедуры.
        Манипуляции с водой — это зимой. Как они сюда попали? Это чисто зимние заморочки — вымораживание, там, дейтерия. Что касается чистотела. Цветёт малина за окном, как за малиновой стеной. Эти манипуляции с водой ни на что не влияют. А что касается чистотела, — он был собран месяц назад и теперь сохнет в полумраке, в сарае. Пареная репа у тебя мало упрела.
        Вы пока закусывайте, а я вытащу блок питания. Это странное правило — заказывать «разбойника», когда двое уже закрылись. Нет в нём смысла. Ну, как хотите. Восьмерные — так восьмерные. Располагайтесь. Запросто отстёгивайте свой протез... Только он всё равно вывернется. У него карта — лошадь. (Они ели оленину.)
        Если ешь подгорелое, значит, будешь не бояться волков. Так говорила моя бабушка в деревне. Ну, правильно. У него от кожи идёт гарь, а волки боятся пожара. У человека идёт запах через всю кожу. Собаки не потеют, а человек потеет, и этот выпот (vapor — лат.) содержит все вещества, которые сейчас излишние в организме.
        Он с размаху жевал в этажерке свой сонный эклер. В этом есть вызов. Пока ещё есть. Потом и в этом не будет. Не знаю, как скоро. Что вы можете ещё съесть? Думайте. Насилие и убийство ещё не всякое, но уже. В конечном итоге смерть — не чужую, а свою — можете съесть? Не хочется, это понятно. Но чего не хочется больше: смерти или противодействия? Трости надломленной не переломит. Льна курящегося не погасит. Так что же Он сделает? на что направлена вся эта несгибаемая сила Его? — т.е. к какой точке приложена. Не видим этой точки. А не видим — значит, её и нет, не надо из нас дураков делать. Так говорили иудеи.
        Извини, но это миф о стенах Фив. В сущности, я говорю о различии между толерантностью, порождаемой любовью, и другой, которая вызвана равнодушием и ранит больней любой нетерпимости. Как, по-видимому, было с Е.Т. Он любит спорить. А поверхностной снисходительности не переносит на дух, приходит в ярость от неё. Да что ты знаешь? Эсэмэска за эсэмэской — ещё пытается что-то доказать, объяснить. Я предполагаю, и думаю, что я прав. Если в этом пункте пример бьёт прямо в цель, то, в конечном счёте, он свидетельствует о неблагополучии. Из будущего: неужели Сальери милее ей? Дуть тебе будет? Ну и пусть тебе дует. Я испачкалась в несмываемом позоре. Подробности латиницей.
        Подошвы жгли, конечно, дырявые. Он тихо перебирал сердца. Ид, Шед, Чрева, Гвара. Но что со мною? Совсем никакого энтузиазма, как было когда-то. Всё, что он мог, он сделал, — это он хотел сказать? Что русскому смерть, то немцу тоже смерть. Веет гниением гармоний сфер. А теперь обсудим, удалось ли реалистическое общество.
        Ну кто? — Ну, Мазуччо. Поджо Браччолини. Позже — Бранделло. Им, в основном, подражали. Фратис был поверхностной фигурой. Плоскостной. Так или иначе. С 83-го года. Включая 84-й. Откуда им знать о моей влиятельности? Я ведь тоже о них имею представление, наверняка очень отдалённое от истинного положения дел.
        Прямо сразу. Что-нибудь такое нетленное? Слушай, помолчи. Записал? Это детское, детское, детское. Не записывай. А чем кончилось? Нормальна мама, папа нормалёк. Мама моя категорически против. Я пойду учиться, а ты пойдёшь работать. Я рада, что ты умеешь порадоваться за брата. Я всегда знала, что могу тебе умеренно (уверенно?) поручить брата. Погода-то какая! Не ругайся по жизни, я очень прошу. Это мелкая такая деталь. Я тебя не ненавижу совершенно! Наконец-то в этом мире что-то произошло. Какое-то нормальное событие. Конечно, как мужик ты очень умный. Ему уже деваться некуда. Он либо гуляет на полный буфет, либо. Он говорит: ну, ты же, вроде, простой человек. А я говорю: я ошибся. Я ошибся в понимании себя как простого человека. Ты меня пойми тем не менее. Ему нужны только те, кто на него смотрят как на лёгкого и простого.
        Аскеты носят кеды. А сибариты — кроссовки «adidas». Ботиночки он носит «наруман». Выключатель толщины. Это называется не «антапка», а «тренчик».
        [Ведь шёлк — клёшь дев]. Надоели эти живые журналы. Уже? так быстро? Завтра начнут звонить — я всех аннулирую. Все эти разговоры не дают никаких деталей. Дело в том, мадемуазель, что ложь раскрывает не меньше, чем правда. Иногда даже больше. Голос Пуаро звучал серьёзно.
        Туалет так и не сняли. Не успели. При родителях неудобно.

(13)

        Улисс или квадрат. Второй квадрат с медицинским лицом. Без сердечного друга жить трудно. Добавим им субботу и воскресенье, чтобы они всё успели. Ты вчера разбросал игрушки? Вот видишь. И отвёртка попала в пылесос. Загадка: найдите предмет, лишний на этом столе. Вот фотография. Я сделал это. Вернее, сначала нашёл, а потом придумал загадку. И сбросил его под стол. Теперь вы его не найдёте.
        И я, сосредоточившись на звук: сверчок рублей в неоновом конверте мигает мне в далёком Интернете.
        Всё, что следует сделать, — это нажать на левую кнопку мыши. Установив, впрочем, предварительно стрелочку туда, куда надо. Впрочем, и так большая часть времени проходит за этим занятием. Иногда нужно нажать два раза быстро. Это также не составляет труда. Труда? — Если возникнет окно вопроса — «да» — «нет», — то нажимай «да».
        А 386-й — это вообще легенда. Это сон без дыма. Я долго думал, почему он так назван, а не 389-й. Ведь он появился, пожалуй, в 89-м, а никак не в 86-м. В 86-м он появиться не мог... Однако, при чём тут «триста» тогда?
        Кофе — это тема. Мочалки для посуды, ой, мочалки для тела. Особенно для детей. Не только как сувенир, но и подарок будет хороший. Ну ладно, я понял, а то я сейчас в электричке еду. Юморист! Со мной связываться нельзя. Я тридцать лет в КВНе работала. Капитаном. Оставляю вам сказать на этот случай множество острых слов. Если надо в тетрисе подшустрить, я справлюсь. Экстази задаром предлагали, — не хочу. Чтобы ходить глупо улыбаться и танцевать? Меня интересует изучение сознания. А может, я уже теперь спать лягу, если дадут где. Я потихоньку любуюсь своим почерком. Мой почерк мне ненавистен. Он мне надоел. Я не знаю, куда деваться от него. Только закрою глаза, он начинает лезть в меня со всех сторон.
        Подозреваю, что на меня подспудно влияют стандартные приёмы современной фотографии. И думаю: насколько же проще было сочинителю в прежние времена, когда воображение не было связано бесчисленными визуальными подсказками. Я не даю ссылок, но здесь дам. Не знаю, почему мне так захотелось. Это рассказ Набокова «Ланс». Точней — он был написан по-английски. А перевод — Дмитрия Чекалова. Кто это такой, не знаю. Тоже где-то живёт, работает. Я почти уверен, что сам Набоков не употребил бы здесь слова «визуальный». — Ишь ты! Он «уверен»! А сам-то он кто?
        У него вторая производная неправильно вихляет. Ты посмотри: в начале так быстро прибавляется. К апрелю, наоборот, замедлилось. А сейчас, после солнцеворота, хоть и убавляется, но совсем по чуть-чуть, так что ко второму августа (день рождения Михаила Щербакова) едва сдвинется в обратном направлении. Хотя известно, что «Илья-пророк и второй уволок» — час, в смысле... — Ты имеешь в виду число знаков или число слов? — Да всё равно. И то и другое. У него среднее число знаков в слове — константа... — Так вторая производная, говоришь, не похожа? Что ж, пожалуй, это основательная точка для критики. — А то!
        А Петра и Павла давно прошли? По сравнению с ними вообще ничтожны любые слова. «Витии многовещанные видим яко рыбы безгласные». Я в церковных помещениях чувствую себя так же неуютно, наверное, как ты — в ресторанах и кафе. «Батюшка, благословите меня на что-нибудь». — «Пойди поссы». /...?/ (Отцу Павлу дать бы за это в репу, недолго думая.) «Ты что, это великий старец! Что он сказал, то обязательно и буквально сделай! Хоть каплю выжми из себя. Иначе — мало ли что. Вдруг рак какой-нибудь». — Ка́к она побежала!
        Разнообразные рингтоны мешают проведению литургии. Так написано. Зачем так писать? А однообразные — помогают? Как странно: пареная репа всё же проще пареной рыбы. Рыба Петра, а репа Павла. Вернуться на промысел с братом. Вот тебе и обедня бедняка!
        Нет, с антиглобализмом это никак не вяжется. Безответственный мечтатель отвечает на пять баллов. Безответственный мечтатель-хохол. Вот так раз! Во Саратове Тарас... А батька Махно? — Он вообще в гробу бы перевернулся, если б ему сказали про чёрные дыры. Ну да, Гуляй-поле. Гуляй, электромагнитное, гуляй, гравитационное! Вообще гуляй. Пенроуз-то — он больше математик, чем физик... Насчёт масштабов — есть одна идейка. Такая характеристика как сложность. Если она растёт, то это может происходить только где-то посередине. То есть, значит, идея Эволюции задаёт тебе нормирование масштаба. Если что-то развивается (усложняясь при этом), — ты развиваешься, — значит, это находится здесь. Поэтому и ты здесь оказался. Справа от тебя, допустим, микро, слева — макро. Ни там, ни там ничего не усложняется. Не может.
        Стоит нам уверовать в эту возможность, как широко задуманные метафизические заблуждения заменяются несравненно более наивными и робкими. Выявляет чёткую наблюдательную суть озадачивающего, но существенного аспекта квантовой физики: она нелокальна. И потому фотоны в эксперименте Аспекта не могут рассматриваться как независимые сущности... К сожалению, прерывается мысль на ночь. Иногда она приходит новая. Тоже ночью. Но это бывает редко.
        За обедом звонит гонг. Иззырэнибоди гоинг? — Ой, ненавижу этих котят мяукающих! Пётр Первый, осматривая парижский Дом Инвалидов в то время, как почтенные воины сидели за обедом, налил себе рюмку вина и, сказав: «Ваше здоровье, товарищи!» — выпил до капли. А я, господа, уверен, что Павел Первый сделал бы то же самое. Или почти то же. — То есть выпил бы почти до капли? Нет, это брось. — Десять? Пора ехать. Огромный стол в обыкновенном петербургском столярном вкусе. Олхоня-художник засадил дырки в очки. А во-вторых, бить его не за что. То, что он мудак, — не вина его, а беда. Ну и что? Люди живут, несмотря на то, что даже не знают, кто говорит сейчас с ними. Андрюша Зублов, итальянский художник. Вот с этим рисовальщиком сейчас никто не сравнится. Десять, говоришь? И тут мне стало не до смеха. Если просто произнести слово «антрополог», то уже станет смешно. Однако поступали так: брали чёрный хлеб немного и отряхивали электрической силой. И грибочков туда, грибков, да?
        Свинушки — в смысле, всякое это дуньё — подложили нам свинью: пока мы шли, они скисли в корзинке. А сухопейки вообще зачервивели с ножек. Рисуешь пейзаж — рисуй антураж. Энтузиазм вспых и погаснул. Хануткина одежда — позорище. А сама она — торжище. Это про неё он сказал — «богемная бабина»? Вот уж глупость! «Законченная деревенщина». Как это может быть? Либо тонкий оксюморон, либо вовсе неряшливое, тупое словоупотребление. Ведь деревенщина — это начальное состояние, не конечное.
        Эти упражнения вскоре переходят в словесную плоскость. Основой их становится искусство каламбура, подменяющее собою мысль. Ассонансы между терминами, созвучия и двусмысленности. Постепенно всё это превращается в исходный материал для спекулятивного театрального действия (спектакля). И то, насколько эти каламбуры удачны, является критерием ценности философского труда.
        Его спросили в интервью: «А отрицалово вас уважало?» — «Я не видел, — говорит, — в своей жизни никакого настоящего отрицалова, кроме себя самого. Поэтому вопрос, скорее, не в том, уважал ли кто-нибудь меня, а наоборот:  уважал ли я кого-нибудь?»
        Стихотворение «Рондо» посвящено Рындиной. Ну и дурак. А может, он нарочно? Да вряд ли. Это жена Ходасевича, что ли, первая? Мария Эрастовна? — Однако, чего не знаю, того не знаю... — Хорошо, ладно, понял, а то я сейчас в электричке еду. Забыл сказать: мы же теперь всегда ездим до Северянина. А ты не знал? Давно уже.
        Нестерпимым блеском моей бессмертной души. — Ну прямо Маяковский! Нет, это всё-таки больше «эго-». Только как это «надрает блеском»? Блеском будет тереть? Да, это ляпсус. Как он сказал — «странного» или «сраного»? — «Сраного», увы. «Все улицы этого сраного города». — Да, увы. «Странного» звучало бы интересней. Он учился у Певзнера, но не поспевал за ним. Певзнер слишком стремителен. — Успешный официоз претендует на неангажированное пространство. Захватывает, пожирает? — Нет, это другое.  И в этом медленном скольжении. И в остановках при движении. Ни полнамёка на сближение. Ни поворота головой. — Нет, это неправильно. Он переделал, а я помню так, как было.
        Другого дела нет у стихов, как запоминаться. Влезать в сознание. Проедать его, как червь. Это единственная их задача, чем бы там они ни прикидывались. Поэтому поэту осточертело писать стихи. Мальчик с гармошкой, а ты не боишься, что тебя убьют  когда-нибудь и выкинут из вагона под насыпь, если ты будешь влезать в сознание пассажиров? — Я ещё маленький. А ты, дядя, не боишься, что тебя убьёт кто-нибудь из твоих читателей? — Я органист, я тоже маленький... Экий ты, мальчик. Я же не Леннон, котёнок мяукающий. Однако, боюсь. Всё-таки я постараюсь писать по-другому и исчезнуть как-нибудь так, чтобы никто меня не помнил. — Ну и дурак. Всю жизнь будешь нищим. И дети твои ничего от твоих стихов не поимеют. Будешь ходить — побираться. — Извини, но так, как ты, я ходить не буду. Ем гречневую кашу — с меня довольно. И всё же я озабочен: не слишком ли назойливо мои стихи звучат? Не хотелось бы. Постараюсь сменить регистр. Кто знает, что у меня на уме? Я сам не знаю. Нет, ну я не буду домогаться кого-то. По крайней мере, я так думаю.
        Он нацелился в зал... и нажал басовый регистр. Чем нацелился? — токкатою Баха. Я так не могу, мне Бах вовсе чужд. И я не знаю, чем мне нацелиться в зал. Фактурою Бродского сейчас сыграй? — Дожили, поздравляю. Поздравь сам себя. — Не с чем. Я Бродским никогда ни в чём как бы. Не грешил. «Споём старика Анчарова», — сказал Яша Хейфец. И запел. Без гитары. Я органист, я тоже маленький. Почему тоже? Разве он был органист, а не скрипач? Так это когда было! В девятом классе. Кто его помнит сейчас, Анчарова этого? Яша, должно быть, ещё жив. Наверняка помнит.
        Если это пророчество, оно должно быть, так, — размыто больше... А с другой стороны, миллионы людей, верующих в религиозные рясы. Что с ними делать?

(14)

        Купи попугая. — Не покупай попугая.
        Не погуби, покупая. Вряд ли он будет называть вещи.
        Глядя одним глазом, попугай молча вытягивает билетик. Проще не бывало экзамена. Кто-то и тебя потом с шарманкою сравнит, в которой что-то.
        Вместо тоста трезвости не пожалейте. Два слова в алаверды. Ты знаешь, что тост — он сбивает разговор, сбивает тебя самого с мысли. Нет, у меня ничего не осталось. Шампанское, налитое в фаянсовую чашку, — пузырьки вышли сразу же. Пишу наотмашь. Надоело палиндромничать. Что за игрушки? Детский сад какой-то, честное слово. Опять Гера зачеркнул свой ЖЖ, а недели через две, гляди, снова вернулся. А куда денешься в конечном итоге? Ходить по путям в неустановленных местах в нетрезвом виде.
        Вы знаете, сколько препятствий встанет на Вашем пути, если Вы пожелаете их осуществить. Пуаро ответил холодно: — Я никогда не ошибаюсь. Его собеседник рассмеялся, а Пуаро продолжал.
        Ну вот, время подходит, а ничего не произошло. Этого следовало ожидать с самого начала. А разве ты ждала чего-то другого? Экстраординарности? — Ну, да, я всегда жду этого, чего ты сказал. В общем-то. И ведь происходит, — будешь спорить? — Да нет. На самом деле, произошло очень многое. Даже на десятую, даже на сотую долю не передано, насколько всё здесь было напичкано, понатыкано всякими событиями.
        А растолковывать каждую мелочь совершенно нет возможности. — Почему это за кокетство завязки и неожиданность кульминации должен отдуваться несчастный финал, в котором и так каждая строка на вес золота?
        Жаль только, что ещё много мелочей осталось, которые не успеваешь. Мелочей, драгоценных сердцу. Это уж всегда так: хочется в последний момент и того, и сего. Хотя, на самом деле, какая разница?.. Вот поэтому фокусировка, видимо, и нарастает. Нет чтоб отдалиться и взглянуть в целом, как на импрессионистическое полотно. Так ведь для этого нужно быть вне. Художнику легче, чем литератору: сделал несколько шагов назад — и смотрит.
        Всё тише в пульсе я считаю маятник. В груди конвульсии и счастью памятник. Да ладно тебе. Как ноги? Ноги мои пришли в упадок. А я ждала Анатольевну с палкой. Сижу — её нет. Нет — я пошла.
        Деревня Лютивли. — Мы родились и выросли. — А две сестрички Нероновы с того конца? — Нет, они уезжали. Они уезжали и долго не жили. А мы — как камни.
        Ну и зря. Толстой, что ли, не любил слова «зря»? Или другой кто? Я тоже многие слова не люблю. Сейчас не могу припомнить. Ещё чего-то он не любил. Кажется, «парень».
        Долби воздух. Такому маленькому костру может очень многое сделаться от такого маленького дождя. С того конца. [Лис укусил]. Водобоязнь. Умри в рифму. — Вот именно: если бы поменять имена некоторым предметам, то и умирать не надо. Можно было бы ещё пожить. Так порой думается.
        Из того колодца, посередине, можно пить у вас? — Нет, он затхлый. Давайте бутылки, я принесу. — А эта кисловодская вода не очень кислая? — Нет, наименование затемняет суть, как правило. За редкими исключениями. В основном, это всегда игра в прятки. Отсюда и псевдонимы. Прячь имя, чтобы дурные люди не обрели через него власти над тобой.
        Деревня Лютивли долго прятала своё имя. Да оно того и стоит. Кто бы мог подумать? Это не Хлыбы́ какие-то там где-то. Электричка 10.55 из Твери дошла только до Вышнего Волочка. И там остановилась.
        Это не плита, это железный бункер для моторки. Его зимой затащили на лёд, а после он и провалился. Эй, дядя! Каково рыбачится? — Да ни хрена. Даже мелочи нет. А сюда приезжают только сидеть на закате на берегу и, так сказать, целоваться. Ну, пиво. Картошку жареную едят из пакетов. Чёрные сухарики-бухарики. Редко кто даже в воду полезет окунуться.
        Погода-то, а? Почему это средняя должна выравниваться? Ты рассуждаешь, как игрок в рулетку. Оттого они и проигрываются в пух и прах, что не чувствуют вероятностного смысла. Не понимают, что такое «математическое ожидание». Может быть, в том и дело, что оно «математическое», а не обычное человеческое? Похоже на то.
        Знаете ли, что мне кажется замечательным в ваших рассказах? Это то, что никакой роли в них не играет судьба. Привлекательные люди привлекают не искусством, а закрытостью площадки и поверхностью судьбы. Поспешность общения. Господин Малиньян? — Готов к услугам. Палец водки — палец воды. Анестезия экзистенции.
        На всю жизнь воспоминание. Это боль, это жуткая боль. А тут же рядом  истязают ещё одного, он там покрикивает. Я испугалась, что меня обманули, и заорала. Тут у меня кровь и пошла горлом. Они побледнели, стали меня спасать. Кровь останавливать. А то всё ругали. Будто я виновата. Эта тётка навалилась мне всей тушей на голову. «Только пикни». У меня даже в шее что-то затрещало, я думала, она сейчас мне шею сломает.
        Яблоки в масле. Придумали же! — по какому-то, наверное, рецепту. Вот интересно. И они поэтому, наверное, и не протухли... Я настолько люблю масло, что если б меня спросили: «что ты любишь больше всего?» — я бы сказала: «сливочное масло».
        Кругом изба. Непонятно, как это понимать. Время на исходе, а ничего не сделано. Может быть,  из — приставка? Тогда б — корень, означающий бытие. Но, с другой стороны, б — может быть и флексией, образующей существительные из глаголов: «ходьба», «косьба». Тогда, возможно, «изба» произошла из «естьбы». В смысле — isба. Тоже ведь и в английском для бытия s чередуется с b: is — be... Вот тебе и «изба»...
        Только если кончить дурью дуриться. Не то у нас получится это самое выскакивание тех же самых всё время чебурашек, как у этого профессора Как-раз-не-сельского. Я правильно говорю вашу фамилию?..
        Разбежались бы и попрятались, где им только можно отбывать в природе свою ответственность. Малыми шагами. Когда ты свою девушку во что-то ставишь. — Они проходят. Она продолжает говорить. «Многословие Венере в радость» (Катулл, 57, 20). Он слушает. Угмм. Это не забывается, — она говорит. Эти слова не забываются. И потом они будут входить в его опыт, так или иначе. Кем бы он ни был. Останется вот это вот прохождение. Он слушает, угмм. Он уже после этого другой мужчина. Сдвиг, пусть минимальный, [но он] до гроба.
        Она прошла, как каравелла по зелёным волнам. Если молодой человек не обращает на себя внимания, это не значит, что он там есть или его там нет. Гармоний сфер течёт волна. Полная червонцев и рублей. Самая нелепая ошибка — то, что ты их тратишь на блядей. Наконец, подстрадавшись и подлизавшись, он заводит осторожный разговор про выходные — о возможности приехать. Все женщины одинаковы, сэр, потому что они все непроницаемы.
        Тебя и меня в разных направлениях. Почему в разных? Иногда в одном. Странно, что в такие минуты мне не становится легче. И в остановках при движении. Ни полнамёка на сближение. Ни поворота головы. Пишу на ощупь. Меня трудно представить ночью в этом состоянии. И ты, безусловно, меня таким не видела. И слава Богу. И не увидишь. Не верти головой.
        Когда открыта одна створка окна, там всё чисто. Ночь, смоченная лёгким дождём. Я сел на сером клёне в атласный интервал. А другая — рядом — створка мутная, с отражениями. Там и ты слегка отражаешься, в белой майке. Стоишь, куришь. Малыми глотками. Но попробуй расфокусировать взгляд так, чтобы эти тёмные прямоугольники совместились и интервал исчез. Это не просто сделать, но всё же возможно. Вот наша задача, я думаю. А мы вместо этого в какой-то неприличной панике увеличиваем фокусировку — чтобы нам наконец стало дурно от запаха слов, словно от мёртвых пчёл в улье опустелом.
        [Лес окосел].  В этом году раз в неделю появляется месячное море. По усам текло, а в рот не попало. То есть наоборот: пил пива литр, отлил — a little. Удалось заглянуть вперёд. Только оттудова бьющий свет. Или продолжать трахаться, выглядывая из полуотворённой дверки каюты... Всё это крайне полезно, но производит впечатление неопасного. Оба, смотрю, приготовились: такие свои бабочки надели на дорожку. Фоти плюс за рамки худые ешби. Все почти разной длины. Как-то всё это странно, наивно, презабавно и пренеизбывно.
        Танцуй судьбу свою, мудак. Последний раз он в небо смотрит, а там пасхальная луна. Как раз вчера Надин день рождения, — преподобного Серафима Саровского. Ведь он предсказывал, что среди лета запоют Пасху. У нас с тобой изначально разные точки окончания жизненного пути. В точке выбора подвижника поджидает страхование. — Ну, стало быть, помирать. А зачем проснулся? Поспал бы ещё и пенье дождей послушал. — Твоих маленьких дождей пенье — маленького моего костра шипенье? Не так ли и ты смотришь разными глазами туда-сюда. И, когда совмещаешь изображения, у тебя и получается именно то самое, что так потрясает меня.
        Казачий «Андерстэнд», — сказала богемная бабина, торжище страстей. Отгадай с трёх раз, как звали Гандлевского в школе. — Так это когда было! В пятом классе. Я вела у них географию. Если б не мои уроки, он навряд ли бы отличил Ургенч от какого-нибудь, скажем, Джезказгана. Товарняк отправился на Кенгир. Впрочем, один хер. Бойко по карте покажет и Петербург, и Читу. Названия существуют лишь для того, чтобы порождать пререкания. Предоставим их торгашам и сутягам. (Это всё она говорит.) — Если они будут принимать в них одно за другое — тем хуже для них. Приняв такое решение, он перекрестился правой рукой и положился на волю Божию. Хватит водобояться. Умри в рифму.
        Самара, Рузаевка. В 15.05 он здесь проходит. Можно выйти на насыпь и помахать.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service