* * *Положа на сердце руку
(и причём — не на своё),
скажет ангел мне, как другу:
«Сдохни, золотце моё». Точно по хронометражу
омерзительных чудес
я заплачу и уважу
насекомое небес. И башкой вперёд полезу,
как в раскрашенный хомут,
в эту радугу над лесом,
так похожую на кнут. Даль с фабричною трубою,
дом, где ты со мной жила,
потяну я за собою,
точно скатерть со стола. Сдёрну, словно оболочку,
конским зрением кося,
например, на эту строчку
не читающуюся. С птиц сорву я оперенье,
выставляя напоказ
их дымящийся от тренья
алюминиевый каркас. На манер олигофрена
распустив слюну росы,
хрустнут травы об колено
косо сделанной косы. Станет всё таким занятным
и запутанным, зане
истолкую я превратно
приоткрывшееся мне. Например, что бог — не фраер,
а фанерный ероплан,
рухнувший в районе рая,
разломившись пополам. Что дожди сливают воду
только для отвода глаз,
а промежду струй свободно
пустота течёт на нас. Что не ради острой боли
в сердце спрятана игла, —
ею мы сшиваем брови
в симметричные крыла. У кого они густые —
те взлетают высоко,
по-домашнему босые,
в тренировочных трико, не из положенья лёжа,
а из положенья ниц,
в пигментированной коже,
под хихиканье синиц.
* * *
Науськать, что ли, муравья
вступить со мною в пренья,
когда меня возьмёт земля
к себе на иждивенье? Я горд, что жил с густой травой
в одно и то же время
и видел, как кривой косой
ей били под колени. Сам будучи почти птенцом,
заласканною плаксой,
я брал синицу за лицо,
поймав её за лацкан. Изобретая летний звук
поджаренной глазуньи,
скворчал кузнечиками луг,
залитый их глазурью. Кронштейны, втулки, вензеля
в капустнице и со́вке
я различал при свете дня
по чёткой маркировке. Я был съедобен до поры,
и на меня во мраке
дрочили часто комары
свои дебержераки. Вдоль рыбы плавала вода,
и мне, такому крохе,
казалось счастьем иногда
быть частью их эпохи. Припоминаю и про то,
как от февральской бури
я драпал в драповом пальто,
тем самым каламбуря, как застекляли нашу глушь
собой дожди исправно,
предвосхищая эру луж
прекрасных, как ни странно.
* * *
В южно-уральской далёкой стране,
под небесами Челябинской волости,
женщина плотно прижалась ко мне,
будучи этим исчерпана полностью. Имени Пришвина сука-весна,
ночью хрустя ледяными каркасами,
здесь уже засветло — заселена
птицами имени кисти Саврасова. В этой чудесной стране слесарей
и голубей с новогреческим профилем
к иглоукалыванию дождей
ты привыкаешь быстрее, чем к морфию. Здешние жёны не любят сетей
и потому с напряжёнными спинами
на пуповину рыбалят детей,
громко ругая заевшие спиннинги. И на крючки, ободрав маникюр,
вместо наживки сажают кузнечика,
что не машинку для счёта купюр
напоминает по звуку, а «стечкина». Пальцами тыкать во влажные лбы
в храмы спешат суеверные зрители,
где постоянно толстеют попы,
что несущественно, но омерзительно. Нужно ли долго смотреть на метель,
чтоб догадаться, как мощными кранами
мы разобрали её карусель
и заменили давно голограммами? Тут наши матери погружены
по ватерлинию раннего климакса
то ли в озёра своей седины,
то ли в туманы уральского климата. И под землёю у нас — благодать:
там, насекомых пуская на курево,
мёртвые учатся не воскресать,
что очевидно, но недоказуемо.
|
