Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2007, №2 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Фёдор Сваровский
Интервью:
Линор Горалик

        Хочется начать с вопроса, который, при всей его наивности, невозможно, видимо, не задать. Вот вы, Федя, говорите: «Все хотят быть роботами». Но Ваши роботы устроены так, что уж лучше быть человеком. Человек хотя бы приспособлен, более или менее, к тому эмоциональному аду, через который вы протаскиваете ваших персонажей. Робот же — каким его, по всей видимости, понимает современная культура, — это idiot savant, бессмысленное дитя, гениально считающее в уме, и оплакивать, скажем, погибших товарищей, хоронить белок или что там ещё он совершенно не запрограммирован, — а значит, такой опыт для него ужасен настолько, насколько он был бы ужасен для ребёнка или идиота. Тогда с какой стати все хотят быть роботами? Или они хотят быть какими-то совсем другими роботами?

        Стихотворение «Все хотят быть роботами», название которого стало и названием сборника, вышедшего в книжной серии журнала «Воздух» — совсем не манифест «роботизма», если Вы заметили. Желание быть машиной там стоит в одном ряду с переменой национальной идентичности и другими дурацкими развлечениями, имеющими место в некоем обществе будущего. Так что я не утверждаю, что робот чем-то лучше человека. Однако я не согласен с Вашей характеристикой описываемых мной роботов. Это не бессмысленные дети. Наоборот. В большинстве случаев их жизнь обретает некий высший смысл, который на фоне известных людям смыслов, конечно, выглядит убого, но для робота оказывается прорывом в душевную жизнь. Это машины с зарождающимися душами.
        Конечно, на самом деле, нет таких роботов, и ни у каких роботов нет души.
        Но есть такая вещь как чудо. И самое главное чудо, которое я себе могу представить, это не какой-то ковёр-самолёт или превращение песка в золото, а одушевление неживого. Собственно, именно это Творец и делает с людьми и ангелами, приводя их из небытия. «Несуществующее называет как существующее». Простите за наглую фразу, но как подобие Божие я подражаю Творцу и в своём воображении одушевляю машины. Это приятное и благородное занятие.
        Вообще, видимо, мне стоит сразу объяснить, зачем я пишу про роботов и инопланетян. Это просто такой приём. Я считаю, что наряду с ещё рядом авторов я работаю в развивающейся сейчас эстетике «нового эпоса». Основная черта, отличающая «новый эпос» от других эстетик, — абсолютная оторванность, полное отчуждение автора от героя в том смысле, что авторское лирическое высказывание в произведении отсутствует полностью. Автор совершенно свободен от героев и бесстрастен. Они говорят и делают совсем не то, что говорит, делает или хотел бы делать автор. А если что-то и совпадает, то это факт, находящийся за рамками литературы.
        Возможно, следует пояснить, чем с моей точки зрения новый эпос отличается от старого. В старом эпосе подразумевается, что описываемые в произведении события реальны. А высшие силы, управляющие героями, являются предметом искренней веры автора. В новоэпической литературе фабула может быть откровенной фикцией. И во многих случаях так и есть. И высшая сила, некое Провидение может быть фиктивным, действительным лишь в рамках текста. Новоэпический контекст может быть абсолютно фантастическим. Главное — эффект, эстетический, эмоциональный, интеллектуальный эффект от стечения этих выдуманных удивительных обстоятельств. Всё это сказки, по большому счёту, точная реконструкция несуществующих реальностей.
        Этот подход, по-моему, позволяет пережить, перерасти модернистскую и (извините) постмодернистскую эстетики и идти дальше. Это некая попытка полностью решить пресловутую проблему взаимоотношений текста и автора. Новоэпический автор благодаря полной отчуждённости от героя имеет возможность совмещать в одном тексте и любовь, и юмор, и трагедию, и фарс. Собственно, именно так всё это и перемешивается в жизни.
        Главное условие для эпического текста — создание эпического контекста. Эпический контекст возникает там, где автор очерчивает некую полноценную, замкнутую реальность, в которой действует Провидение (или, если угодно людям неверующим, рок, судьба). Необходимо обозначить реальность, погрузить читателя в некий окончательный выдуманный мир.
        Большинство новоэпических текстов именно поэтому и рассказывают о жизни людей других культур, содержат фантастические сюжеты, говорят о людях, действующих в невероятных и крайних обстоятельствах (ну, к примеру, роман канадского автора Яна Мартелла «Жизнь Пи» — хороший пример, так как повествует об индийском мальчике, оказавшемся в спасательной шлюпке вместе с тигром) и т.п.
        Роботы и инопланетяне — элементы эпического контекста. Но как в традиционном эпосе главное — Провидение или судьба, так и в новоэпическом тексте главное — удивительная высшая сила (в моём случае — Божественное Провидение), которая заставляет роботов оживать или делает возможной жизнь на Луне без скафандра для одного конкретного человека.

        Все ли роботы верующие? И как это удаётся тем, кому удаётся?

        Честно говоря, я никаких других роботов, кроме себя, не знаю. Или что Вы подразумеваете под этим словом? Если говорить обо мне как о роботе, то я рад, что 14 лет назад принял христианскую веру. И хотя моя христианская жизнь далеко не безупречна, именно вера — основа всей моей жизнедеятельности, в том числе и деятельности литературной. Впрочем, как всем известно, я — совсем не исключение среди пишущих людей. Например, Арсений Ровинский, Борис Херсонский, Мария Степанова — православные христиане, как и я. Многие верят.
        В моём случае, мне кажется, вера во многом определяет и характер того, что я пишу. Я же выдумываю нечто про Провидение. Вряд ли я бы стал фокусироваться на Провидении, не будучи христианином. Кроме того, у меня есть моя личная доктрина по поводу веры и всякого художественного творчества. Безусловно, искусство не имеет отношения к духовности. Это продукт душевной жизни, продукт естественных человеческих мыслей и чувств. Но, как у любой онтологической деятельности, и у него есть своя сверхидея. Пользуясь паламитской терминологией, можно сказать, что искусство — попытка тварного существа созерцать, предчувствовать признаки Божественной Энергии в мире. Не знаю, понятно ли я выразился. Надеюсь, что те, кто знаком с православным богословием, меня поймут точно. Искусство — попытка найти следы присутствия Бога в мире. Вне зависимости от веры и философии, по природе своей человек пытается найти этот отблеск. Если кто-то находит, то получаются великие произведения. Только нечасто, конечно, это бывает.

        Что у вас происходит со временем в голове? Вот эти тексты, в которых постоянно есть тема куда-то потерявшихся огромных кусков времени, — она откуда? И откуда (и как устроена) тема временных сломов, таких моментов, когда время вдруг становится совсем другим, не тем, которого персонажи ждали при естественном развитии событий (хочется сказать — это, наверное, всё из-за девяностых, — но не думаю, что всё так просто). И ещё про время: какие-то куски его у вас, как говорилось уже, пропадают сами по не зависящим от персонажей причинам, но есть и совсем другая картина, — когда роботы, люди, тигры, собаки стараются, наоборот, куда-нибудь упихнуть излишек времени, заставить его куда-нибудь деться, сделать так, чтобы скорее наступило некоторое определённое будущее, — скажем, 2009 год. Это с самим автором часто такое бывает, — вот это упихивание, полное надежд пережидание?

        Про время это Вы что-то интересное разглядели. Я не знаю. Наверное, я передаю какое-то своё ощущение времени. Семь лет, проведённые в маленькой скандинавской стране, вырабатывают чувство какой-то временной дискретности. Живя в покое и относительной изоляции, понимаешь, что внутреннее ощущение времени очень неравномерно. Видимо, это попадает и в стихи.
        Если же говорить о том, что мои герои всё время что-то вспоминают и даже путешествуют во времени, то время в литературе можно подавать как пространство. Перемещение во времени самими героями воспринимается как путешествие. А путешествие — прекрасная основа для построения хорошего сюжета. Это интересно. Кроме того, время — это зверски грустно. Переносясь во времени физически или при помощи памяти, мои герои испытывают очень острые эмоциональные переживания. Это хорошая тема, по-моему.

         Это очень странно, но почти все ваши персонажи оказываются определены относительно трёх измерений: время, пространство, Родина. И отношения их с Родиной строятся по утопической, безоценочной схеме: они её просто любят. Просто скучают, просто не имеют претензий, каким бы боком Родина к ним ни повернулась. Можно про это? И в связи с этим (если такая связь, кстати, вообще есть): про Данию, отъезд, приезд.

        Ну, любой человек, пишущий в России на русском языке, тему родины обойти не может. Кроме того, я пишу часто о русских людях. Для них это, пожалуй, уже во многом абстрактное понятие очень важно. Нужно это учитывать, если хочешь добиться художественного правдоподобия.
        Должен признаться, что, несмотря на то, что я очень даже доволен тем, что я русский (если можно так выразиться о человеке, в котором намешаны турецкая, польская, русская, украинская, татарская и неизвестно ещё какая кровь), отношения с родиной у меня сложные. Это, кстати, тоже, мне кажется, признак русского характера. Точнее, не с родиной проблемы, а с псевдопатриотическим духом, который так сильно загустел в последние годы. Дух я этот не люблю и охотно высмеиваю.
        У меня в Копенгагене был такой случай. В конце июня какого-то 1995-го года у меня кончились деньги. Совсем. В воскресенье после церкви мы с некими друзьями-прихожанами пошли гулять в ближайший парк. А там есть большой такой фонтан. Смотрю, а в нём куча монет лежит. И мы с приятелем стали их доставать каким-то импровизированным крючком. Развеселились ужасно. Достали крон 300. Рядом сидели английские и американские туристы. Англичане спрашивали: что это они делают? Американцы с уважением к нам им отвечали: они делают деньги. Вдруг из кустов парковых, откуда ни возьмись, вышел человек в сером костюме с дипломатом. Весь такой целиком из советских 80-х. Подошёл ко мне. Серьёзно и пронзительно посмотрел в глаза и сказал: на тебе 20 крон и не позорьте родину нашу. И ушёл вдаль. Вот такой патриотизм.
        А вообще в Данию я уехал по глупости, по молодости. Мне было 19 лет. Даже теперь сложно себе самому объяснить, зачем я это сделал. Некое стечение обстоятельств. Впрочем, не жалею. Не жалею и о том, что вернулся в Москву.
        Хорошо, конечно, пожить в Северной Европе. Там есть такая прозрачная пустота, которую я полюбил и которая во многом сформировала мой характер. Там, в принципе, мало людей, и они не умеют и не хотят общаться. Никто к тебе не лезет. Плюс по приезде испытываешь культурный шок, языка не знаешь. В результате начинаешь жить так, как если бы ты оказался один на земле. Вокруг — поля, леса, дома, города. Но людей нет. Такая фантастическая атмосфера.
        А уехал я оттуда просто потому, что заболел в Дании психически. Это, кстати, со многими русскими там произошло. Либо проблемы с головой, либо наркотики, либо и то и другое.
        И при этом климат тяжёлый, всё время низкая облачность, темно, ветер дует.
        Плюс я понял, что пора как-то менять образ жизни. Надо как-то встряхнуться. Кроме того, я собрался жениться. А невеста была из Москвы. Вот и женился, работаю. Выздоровел. Ну, не совсем, конечно, но чувствую себя гораздо лучше.

        Фёдор Сваровский работает, между тем, в «некотором экономическом издании». На что это похоже? На собирание разноцветных червей? На выпекание ламарзанских пирогов? На танцы где-нибудь на Аймаре? Как уживаются у вас внутри все эти роли? У человека внутреннее зрение устроено так, что он способен увидеть мысленным взором бой при Мадабалхане. Каково с таким внутренним зрением смотреть на тендеры и собирание инвестиционных портфелей? Что видится? Не возникает ли потребности в эпической поэме про это? Или яркость и причудливость фантомных миров «нового эпоса» — вариант компенсации за серые офисные будни?

        Мне нравится заниматься экономической журналистикой. Это не стыдно. Порой скучновато, но никогда не стыдно. Я не знаю, как и что уживается. На работе большинство людей не знают, что я пишу. Даже публикация моего стихотворения в Esquire (которая, кстати, состоялась благодаря Маше Степановой) ничего не изменила. А у него тираж большой, между прочим. Один-единственный коллега из одного со мной отдела робко спросил: это ты или это какое-то совпадение? Пришлось признаться. Больше мы об этом не говорили. И слава Богу. Думаю, довольно вредно для работы и карьеры выступать на рабочем месте в каком-то другом качестве. Это просто стихи, а это просто работа.
        Поэму про тендеры и инвестиции писать не хочется. Хотя у меня есть герои — офисные работники. Что касается компенсации серых будней, то, пожалуй, есть такой момент.

        И ещё: есть же у поэта Сваровского прекрасные тексты, где ни роботов, ни инопланетной слизи, а только жена, выселившая мужа на дачу, и мёртвая мышь, и другие смертные существа. Это один мир, одна вселенная — или две разных: мышь — в одном, Сайфутдинов — в другом? Или главное — не то, где развивается сценарий, а то, как он развивается, и ход его развития может служить не только для «выбора» миров, но и для переходов между ними?

        Конечно, главное — не где, а что и как развивается. Мир плачущего по мёртвой мыши полковника Ерёмина и мир жителя Луны Сайфутдинова — совершенно разные миры. Но и произведения разные.
        В то же время я не чувствую такой уж разницы между фантастическим и повседневным материалом. Мои «житейские» герои действуют в других, но не менее крайних обстоятельствах, нежели роботы и звёздные десантники. А иной раз повседневное так пересекается с фантастическим, что не поймёшь — например, в текстах «Олег со звёзд» или «Что случилось в Судане»: то ли это такие небывалые события, то ли бред сумасшедшего. Фантастический сюжет или житейский — переживания героев одни и те же.
        Жизнь тяжела и несовершенна. Люди мечтают, живут воспоминаниями или бредом. Я просто описываю этот опыт в несколько гипертрофированном виде, рассказывая истории. Можно написать: мол, так прям люблю одну особу, что дышать не могу. А можно рассказать историю о том, как Петя Синицын влюбился в Таню и воображает, что он — некий Махмуд, работник автосервиса из Шираза, который полюбил иностранную кинозвезду. Так, по-моему, гораздо выразительнее.
        Маленькие дети часто не могут разобраться в своих чувствах. Испытывают влюблённость, влечение, но не знают, что это, как оно называется. И тогда мальчик воображает, как он спасёт девочку из параллельной группы детского сада. А девочка думает, что какой-то мальчик её спасёт. Вот такие внутренние сюжеты получаются.

        Есть какое-то чувство «мы» касательно других авторов? Какие-то пишущие люди, про которых думается «мы» вне зависимости от личных, там, отношений и даже знакомств?

        Да, есть. Во-первых, Леонид Шваб, Арсений Ровинский и я — дистанционно дружим именно, так сказать, на творческой почве. И я люблю их стихи. Это свои люди. Причём Ровинского я знаю очень давно, но стихи его полюбил всего несколько лет назад. То есть ничего личного. Собственно, больше всего люблю «Песнопения Резо Схолия». (Кстати, интересный момент: мы оба из себя кого-то изображаем, каких-то эпических героев. Я — робота. А он — грузина.)
        Кроме того, я бы отметил Ваши стихи, Линор, о чём Вы, наверное, знаете, и стихи Виктора Полещука, которого я, к сожалению, лично не знаю, но страшно уважаю и люблю. Он начал работать с новым эпосом ещё в 80-е годы, как, кстати, и Шваб. Это, так сказать, первопроходцы. Ещё я бы отметил Сергея Нельдихена, у которого я знаю лишь несколько стихотворений, но который, очевидно, ещё в начале ХХ века предвосхитил нынешние литературные тенденции.
        Так что — Шваб, Полещук, Горалик, Ровинский — вполне для меня «мы». Мне кажется, что с этими авторами у нас близкая философия эстетическая. В похожей эпической эстетике работает, например, Маша Степанова. Многие её стихи мне близки. Но это не значит, что мне не нравятся многие другие поэты. Мне нравится Родионов. Очень значительный поэт — Кирилл Медведев. И т. д., и т.п. Прошу прощения, если кого-то не назвал. Но уж очень длинный получается список. Потому что сейчас какое-то гигантское количество поэтов хороших. Прямо поэтический ренессанс какой-то получается.

        Как живётся с нарастающим вокруг вас вниманием? Что меняется внутри (если меняется)?

        Я не чувствую нарастающего внимания. Я чувствую, что некий довольно узкий круг образованных, приятных в общении и талантливых людей относится ко мне благосклонно. И это приятно. Спасибо. Это Карамзин, кажется, сказал, что писание стихов — попытка преодолеть одиночество. Одиночества я больше не чувствую. За что всем читающим мои стихи с удовольствием большое спасибо.
        Приятно, конечно, получать положительную оценку своей литературной деятельности от уважаемых мной авторов. Например, я был очень польщён вниманием ко мне Леонида Шваба. Когда он приезжал в прошлом году в Москву, я подошёл к нему, чтобы попросить его дать подборку стихов для «эпического» номера журнала РЕЦ. А он так мне обрадовался, сказал, что давно меня читает. Мы подружились. Часто переписываемся. Ещё меня на фестивале «Киевские лавры» похвалил Алексей Цветков. Это было крайне неожиданно.
        Естественно, я очень боюсь изменений в себе к худшему. Очень боюсь потерять самокритичность. Надеюсь, она у меня есть. Но пока медными трубами меня не испытывают. Пока — чем больше хвалят, тем более слабыми почему-то кажутся мне мои стихи. Не хотелось бы утратить уверенность в себе. Без неё писать сложно.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service